Вместо них в проходе между кроватями был оборудован маленький, с дешевыми бумажными иконками иконостас. И книжки, которые читали валяющиеся на койках рабочие, тоже были духовного содержания.
– Посмотрим, посмотрим, что тут про монастырь написано… – раскрывая книгу «Ульяновский монастырь у зырян», проговорил, устраиваясь на своей койке, мужчина, плававший в миру механиком на судне.
– Ты про загробную жизнь почитай, если хочешь… – сказал ему Виктор.
С Виктором мы не то что бы познакомились, но разговорились, и я знал и имя его, и то, что работает он в монастыре без жалованья, просто так, и что у него и дом есть свой, и семья, но уходить из монастыря он не хочет.
«Отец Питирим сказал, что все равно ты, Виктор, монахом будешь…» – сообщил он мне с какой-то непонятной интонацией. И гордость звучала в голосе и вместе с тем и задумчивость. Виктор, повторив эти слова вслух, как бы еще раз вслушивался в них, пытаясь постигнуть смысл.
– Нет… – отказался бывший механик. – Я эту почитаю…
– Зря… Про загробную жизнь легкая книжка, хорошо читается, – продолжал уговаривать Виктор.
– Зачем мне про загробную жизнь читать? – усмехнулся механик. – Что будет со мной в загробной жизни, я и так узнаю, когда время придет.
И он углубился в чтение.
Впрочем, ненадолго. Отложил «Ульяновский монастырь у зырян», потянулся… Потом сказал мечтательно:
– Радио бы послушать…
– А ты бритву не смотрел? – спросил Виктор.
– Не… – механик зевнул. – Интересно, чего хоть происходит сейчас там?
– Дак я и говорю, чтобы ты бритву посмотрел. Может, из нее радио сделать можно, а мне бритва теперь уже не нужна…
И он провел по заросшему щетиной подбородку, и не сразу и сообразил, почему мы с отставным судовым механиком уставились на него. Только потом объяснил, что, когда служил в армии, один парень сделал из бритвы приемник.
– Перемотал там что-то… Какие-то проводки пересоединил, и работало. Одну программу, правда, брало, но слушать можно было.
– Так не бывает! – убежденно сказал механик.
– Как же не бывает, если я сам слушал этот приемник? Я и просил тебя посмотреть бритву, думал, может, ты переключишь там чего, и будем вместе радио слушать.
Я смотрел на пляшущие в печи языки пламени и думал, что в принципе и не такое бывает в жизни.
Если есть умельцы, которые из бензопилы могут соорудить вертолет, то отчего же электробритва не может заговорить, как радио, если умеючи пересоединить проводки?
Задумавшись, я даже рассказик начал придумывать про эту электробритву. Включаешь ее в розетку, думаешь побриться, а она начинает говорить радиоголосом…
И характер героя, этакого монастырского Левши, тоже придумался…
И понятно было, что поскольку в монастыре дело происходит, то и радиоголос, который должны были услышать герои рассказа, как бы и не совсем радиоголосом был.
Но это герои поймут позже, к финалу, а в начале будут слушать радиоголос вполуха, как обычно слушают репродуктор…
Глядя на языки пламени в печи, придумывал я этот рассказ и едва не пропустил начала ссоры…
Виктор походил по келье, поправил что-то в иконостасе, потом полез в свою сумку, достал какую-то иконку оттуда.
– Кто это у тебя там? – спросил валяющийся на койке механик.
– Святитель…
– А по имени кто?
– Стефан… Великопермский… Он наши края крестил… Наш монастырь основал…
– Но он же в Москве помер, я читал… Значит, получается, покрестил здесь народ, и отдыхать поехал в Москву…
Виктор внимательно посмотрел на механика, развалившегося на кровати, но сдержался.
– Не кощунствуй… – сказал он, задумчиво глядя на разложенные вещи, сам у себя спросил: – Чего это я разложил все? Может, поеду домой? Женюсь?
Он говорил это с той же интонацией, как и про предсказание настоятеля монастыря, отца Питирима.
Сам говорил и сам вслушивался в слова, пытаясь постигнуть что-то, чего он не понимал, но очень хотел понять. И понятно было, что сейчас лучше не трогать Виктора, не для нас, сидящих в комнате, говорил он, а сам для себя…
Но отставной судовой механик, похоже, не понимал этого. А может, как раз и понимал…
Есть такие с гнильцой люди, с внутренней похабностью натуры, которым только дай залезть в душу приоткрывшегося человека, и все затопчут, все испохабят, ради собственного, непонятно в чем заключающегося удовольствия.
Механик, похоже, принадлежал к их числу.
Глумливо улыбнувшись, он сказал:
– Нет, Виктор… Тебе нельзя…
– Чего нельзя? – чужим голосом спросил Виктор, и механику нужно было насторожиться, нужно было уйти от этого опасного разговора, о себе хотя бы подумать… Но такие люди не способны и на это.
– Ты же сам знаешь… – беспечно и нагло улыбнувшись, сказал он. – Тебе жениться нельзя…
И достал, конечно, достал Виктора.
То, что произошло дальше, реалистическому описанию не поддается.
Как-то без всякого перехода, все еще держа в руках иконку святителя: «Я тебе хавало порву! Укроп! Рогожка задутая! Давно рога не ломали?» – ровным голосом заговорил Виктор, и сразу тихо стало в келье.
