Может, Адам хочет все и сразу. Наверное, так правильно. Ему хочется, чтобы Лили отдавала ему должное – ведь он заместитель директора, – однако издевалась над его замшелым идеализмом. Чтобы она брилась в интимных местах и чтобы там все было в первозданном виде. Была одновременно и Лили, и Вирой.
Он уже спит, спит на спине, и кажется умиротворенным в свете негаснущих городских огней. С каждым выдохом чуть присвистывает; густые брови подрагивают. На щеке блестит старый шрам – в детстве заехали лопаткой в песочнице. Обычно шрам почти не виден, сливается с цветом кожи, но под этим углом выглядит совсем свежим. Лили подталкивает Адама, чтобы подвинулся, и обнимает. Прижимается носом к его гладкой спине, ступнями – к его теплым ногам. Как хорошо, что ноги у него волосатые, а спина совсем без волос. Ноги Лили согрелись, и на душе тоже тепло, спина у Адама такая гладкая, и он так приятно пахнет. Лили охватывают радость и благодарность. Она и дальше будет жить своей жизнью. Научится шить. Вторая жена. Мать. Эсфирь.
Глаза слипаются, и Лили почти засыпает, так и не вспомнив, что Эсфирь была сиротой. В историях героини – сплошь и рядом сироты, так что Эсфирь не выделяется. Лили и раньше об этом не думала и уж точно не примеряла эту деталь на себя. Когда на кухне звонит телефон, Лили ужасно не хочется вставать. Потом она понимает, что после звонка в половине двенадцатого ночи с противным писком придет сообщение, вылезает из постели и тащится по коридору на кухню, где хватает телефон, чтобы включить режим вибрации. Но звонит Лайонел, ее старший брат, а он звонит очень редко и всегда сперва отправляет сообщение.
– Лай? – говорит она и сразу все понимает. Он отвечает: «Прости, если разбудил. Только что звонила мама…», – а Лили уже думает, что завтра надо ехать к маме на север, потому что она, похоже, умирает. Мама давно живет в одном городе с Лили, на Проспект-Хайтс, до ее квартиры двадцать минут пешком. Сто лет назад, когда Рут жила в Массачусетсе и Лили рассказала ей, что не получила работу и завязывает с преподаванием, мама повесила трубку, села за руль и ехала пять часов без остановок, чтобы ворваться к ней в дом и заявить, что Лили будет жалеть. «Ты умрешь со скуки! – кричала она. – Дети – это рутина, как бы ты их ни любила!» В это время Лили, сидя в халате, выбирала обои для детской. Она решила, что, раз уж они ждут второго ребенка и профессора из Лили не вышло, самое время заняться обоями. В два часа дня, посреди недели. «Посреди недели, в два часа дня!» – вскричала мама. Но Лили была поглощена новизной ощущений от того, что можно не спеша выбрать обои и не надо искать вакансии и писать елейные письма бывшим научным руководителям. И, помимо радости, чувствовала огромное облегчение. Настолько сильное, что даже цвета стали восприниматься по-другому: бегонии на Монтгомери-плейс налились насыщенным розовым, а чашка кофе со сливками казалась красивой до неприличия. Больше не нужно было стараться изо всех сил, и это приводило Лили в восторг. Решение просто побыть беременной на позднем сроке тогда придало ей уверенности. Беспечно пожав плечам в ответ на мамину тираду, Лили предложила ей сэндвич с мясом и приправами, которые купила в трех разных магазинах, когда неторопливо прогуливалась вдоль вывесок, обещавших «уникальные изделия ручной работы». Как будто никакой другой жизни не существовало, хотя в это самое время мама неслась к ней на юг.
Лили опирается на кухонный стол; ей хочется упасть матери в ноги, когда она вспоминает, как пренебрежительно пожала тогда плечами.
– Сейчас все под контролем, но в любой момент может стать хуже… – продолжает Лайонел, старательно подбирая слова, чтобы поменьше расстраивать младшую сестру.
– Я знаю, – отвечает Лили, только чтобы он замолчал.
Лайонел не умолкает:
– Она столько курила, когда ушел отец…
И Лили приходится повторить:
– Я знаю. Помню. Она и сейчас курит. По две штуки в день. С утра и вечером, после ужина. Так и не бросила.
Лайонел молчит. Перед глазами у Лили все плывет. Она садится на пол возле посудомоечной машины, закрывает глаза, пока вновь не обретает способность говорить. Шепчет:
– Мне так жаль.
Слышно, как Лайонел всхлипывает, Лили вторит ему. Какое-то время они молча борются со слезами. Потом начинают обсуждать, как быть дальше.
Другой зал, поменьше. Опочивальня, кругом шелка, свет приглушен, окна занавешены. Постель. Эсфирь приходит в сознание, не понимая, что произошло – ее чем-то опоили? Ощупывает себя. Все как было: платье запахнуто, пояс повязан, волосы убраны. Она садится, и отражение в зеркале подсказывает – с ней ничего не сделали. Эсфирь замечает дверь и идет к ней.
– Эсфирь.
