Лили вдруг становится неприятно, как легко Вивиан Барр говорит о ее отце и то, как она говорит «Розмари», словно подмигивая. Будто Лили должна понимать, будто она тоже знала Розмари. Конечно, она знала
– Какая она была? – спрашивает Лили вместо этого. – Когда вы познакомились.
– Нам было по четыре года, дорогая. Я уже не помню.
– А ваше первое воспоминание о ней?
Вивиан Барр смотрит на булочку, оставшуюся на блюде.
– Что ж… Я помню, как нас учили ходить под парусом. В семь лет или в восемь. И ваша мама… ее буквально пришлось тащить на причал силой. Она так кричала. От страха. Матери пришлось передать ее учителю, из рук в руки, а учителю пришлось держать, пока мы не отчалили. Потом она вцепилась в одну из скоб и начала сползать за борт. Учитель ее поймал, конечно. Помню, как он пытался разжать ей руки… Не ругал, хотя и сам перепугался. Он тоже был совсем ребенок, лет шестнадцати, наверное.
– Какой ужас, – вздыхает Лили.
– Не знаю. – Не сводя глаз с булочки, Вивиан Барр берет ее руками, отламывает кусок и трясет им, пока не появляется Джорджи, чтобы угоститься. – Розмари это быстро забыла. И знаете? Через год она единственная из нас участвовала в парусной регате. Стала в итоге лучшей в классе, даже лучше мальчиков. И самой бесстрашной.
Вивиан скармливает собаке еще кусочек:
– Вот какой была ваша мама.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что она не зацикливалась. Или потом, когда вышла замуж. Она писала мне замечательные письма, в то время как многие на ее месте нашли бы, на что пожаловаться. Даже когда происходило что-нибудь страшное – например, как-то раз на лужайку перед вашим домом кинули горящий крест, потому что ваш отец, ну, вы понимаете… И она мне об этом рассказала как о чем-то обыденном. Не охала, не пыталась вызвать жалость.
– Никогда не слышала эту историю.
– Конечно, да и к чему бы?
– А зачем тогда?..
– Другая вера? Не знаю. Думаю, тот крест укрепил ее решимость. Она водила меня в одну группу роста самосознания…
– А я думала, это вы ее отвели. – Лили вспоминает братьев. Интересно, они помнят про горящий крест? Забыть такое невозможно; а может, наоборот, как раз лучше забыть. Лучше не спрашивать их про крест.
– Нет. Она взяла меня с собой. Ее пригласила свекровь, а она пригласила меня. Тогда еще было в новинку обсуждать секс, мужей-шовинистов, жуткие события из детства. Вашей маме там очень нравилось – было видно, что для нее те женщины стали родными. О себе она рассказывала немного, но любила слушать чужие истории.
Вивиан ненадолго замолкает.
– Она была скрытной, ваша мама. Но такой, что все кругом считали ее душой компании.
Лили чувствует привкус соли в горле:
– Так и было.
Вивиан Барр смотрит, как Джорджи подбирает крошки с ковра. Когда он все доедает, дает еще кусочек.
– Так вы не водили ее в группу?
– Не водила.
– И у вас не было романа с отцом?
– Не было.
– А курить ее вы научили?
– Не знаю, уместно ли тут слово «научила». Пожалуй, я ее поощряла. И бурбон она пила тоже со мной. До этого она пила коктейли «Том Кол-линз». – Вивиан пристально смотрит на Лили, которая в жизни не слышала про «Тома Коллинза» и не знает, что ответить.
– Девчачий напиток, – продолжает Вивиан Барр, качая головой. – Курить она любила. Я после переезда в Нью-Йорк почти сразу бросила. Бросила все, что мне напоминало о том времени. А вот Роз-мари никогда ничего не бросала.
Лили внутренне ощетинивается от этой странной похвалы. Разве честно, что Вивиан Барр бросила курить, а Рут – продолжала? Нечестно.
– Но насчет романов хочу добавить… Я не говорю, что их не заводила.
Лили вспоминает мамины слова о том, что Лили, как и ее отцу, «трудно угодить». Выходит, ее вчерашние поцелуи с Хэлом были предопределены? Вдруг это что-то подсознательное? Вдруг она разрушит собственную жизнь?
– Попробуйте булочку, дорогая.
Что остается? Лили надкусывает булочку, затем смотрит, как Вивиан скармливает остатки своей булочки собаке, а когда Джорджи доедает, гладит его по голове. У нее длинные и гибкие пальцы.
– Извините, – говорит Лили. – А где ванная?
– Прямо по коридору.
