VII. – Понятно ли тебе, что следует из сказанного нами?
– Конечно, – сказал я.
– Все есть благая Фортуна, все есть счастье.
– Разве так может быть?
– Послушай, если любая Фортуна, будь то благосклонная или несущая страдание, имеет своей причиной или награду добрым, или наказание и исправление порочных, то всякая участь есть благо, поскольку она или справедлива, или полезна.
– Это верно, – подтвердил я. – Из рассмотрения согласно твоим указаниям Провидения и судьбы становится понятно, почему они связаны наикрепчайшими узами. А ведь ранее ты относила это суждение к недоступным для понимания.
– Неужели? – спросила она.
– Да, так как люди привыкли говорить, что такой-то имеет несчастную судьбу.
– Разве тебе хочется, чтобы мы снова обратились к простонародным толкам и последовали за ними в своих размышлениях?
– Как тебе будет угодно, – сказал я. – Разве ты не считаешь благом то, что полезно?
– Считаю.
– Укрепляющее добродетель или исправляющее порок полезно.
– Несомненно, – подтвердил я.
– Следовательно, и благодетельно.
– Почему?
– Разве не благая участь у того, кто, являясь добродетельным, ведет войну против пороков, и у того, кто, уклоняясь от пороков, вступает на путь добродетели?
– Этого нельзя отрицать.
– Что же касается радости, служащей наградой добрым, разве народ считает ее злом?
– Нет, справедливо то, что люди считают ее достойнейшей.
– А разве народ полагает, что суровая участь, доставшаяся порочным как справедливое наказание, исполнена блага?
– Напротив, его мнение противоположно. Он усматривает в ней величайшее несчастье.
– Поразмысли же, следуя мнению народа, не станем ли мы утверждать нечто непонятное и дикое?
– Что же именно?
– Из наших рассуждений явствовало, что всякому человеку, как тому, которому присуща добродетель, так и стремившемуся к ней, достается благая участь, в то время как наихудшая участь – у погрязших в порочности.
– Верно, – подтвердил я, – хотя едва ли кто-нибудь дерзнул утверждать так.
