— Не так категорично, конечно, Евдокия. И я вас даже понимаю: есть смысл узнать еще чье-то объективное мнение. Но я всего лишь частный психотерапевт. В моей лицензии немало услуг, связанных с помощью пациентам. Но там нет, к примеру, слежки, попыток втереться в чье-то доверие, нарушить неприкосновенность личной жизни. Понимаете, я не следователь, не частный детектив. Я даже не орган опеки, как вы. Все перечисленное выше — для меня табу, нарушение профессиональной этики и Конституции точно.
— Понятно. У нас же все так свято чтут Конституцию… А если бы я, не зная, кто вы, просто схватила вас за руку на улице и попросила помочь мне спасти своего ребенка от смертельной опасности — вы бы тоже мне все это сказали? Конечно, да. Любой человек так бы сказал. Никому не нужно чужое горе. Никому на земле не интересно, выберется ли из своей западни одна странная тетка и ее маленькая дочка… Никому. Вас хвалят в интернете, мне тоже кажется, что вы неплохой специалист. Но я бы выбросила на помойку вашу лицензию. Специалист вы хороший, если все, что о вас пишут, — правда… А человек — такой, как все. То есть никакой. Но я все-таки оставлю вам свою бумажку. Чисто для себя: вроде бы я что-то сделала сегодня.
Никитина вернулась к столу, бросила на него бумажку и резко вышла. Семен услышал из приемной возмущенный возглас Таси:
— Да что ж такое! Семен Михайлович, она на этот раз меня чуть дверью не убила. Прямо по лбу… Ушла, слава богу.
Он работал до вечера. Потом поехал навестить Валентина Сергеевича, это на другом конце Москвы вообще-то. Домой вез тяжелый клубок мыслей в черепной коробке. Семен думал лишь о том, что было, что узнал, что сказал людям после приема Никитиной. Но что-то постороннее, непрошеное билось в мозг, скреблось в душе… Это была Никитина.
Через неделю Евдокии Никитиной позвонила по мобильному телефону Тася.
— Это Евдокия Григорьевна Никитина? Таисия вас беспокоит, секретарь Семена Михайловича, психотерапевта. Он предлагает вам записаться к нам на прием. В ближайшее удобное для вас время.
— А в чем дело? — нервно спросила после паузы Никитина. — Почему и в связи с чем такая забота?
— Не могу ответить, — официально ответила Тася. — Мне врач о таком не докладывает. Так вы хотите записаться?
— Да. Можно прямо завтра? Примерно в четыре?
— Есть. Вы записаны на завтра, ждем в шестнадцать ноль-ноль. К нам не опаздывают.
Когда Евдокия Никитина вошла в кабинет Семена, он заметил в ее взгляде не только характерную для нее настороженность, но и затаенный страх. Она даже сначала осмотрела комнату, а затем поздоровалась с ним. Фобия… Она боится, что он устроил ей тут западню, провокацию: санитары, полиция…
— Садитесь, Евдокия, — произнес он. — Устраивайтесь удобнее, разговор у нас серьезный. Советую отдышаться с дороги, выпить кофе, Таисия сварит. Хотите?
— Да, давайте, — отрывисто ответила Никитина.
Он так долго молчал, что Евдокия почти взмолилась:
— Да говорите же вы, наконец. Или вы нарочно меня мучаете? По какой-то своей дурацкой методике?
— Да нет. Я просто ищу тональность. И, в общем, нашел. Я хочу говорить с вами прямо и честно, ничего не замалчивая, не утаивая, в расчете на то, что вы начнете отвечать тем же. Только так что-то может получиться. Дело в том, что мы сегодня будем не вдвоем.
— Не поняла. Вы о чем?
— Я объясню. Но сначала сообщу, что я выполнил вашу просьбу. Не смог ни отмахнуться, ни разрушить границы своего профессионального долга. Я по-своему выполнил вашу просьбу. Я был в том мотеле, где отдыхали ваши муж и дочь. Понаблюдал со стороны, нашел повод познакомиться, мы вместе ужинали, затем Геннадий пригласил меня к ним в номер, мы с ним пили пиво, у Кати был сок с пирожными, смотрели детское кино по телевизору. Потом он уложил дочку спать, номер, кстати, двухкомнатный. Тут я ему и представился по-настоящему и рассказал, по какому поводу и с какой целью приехал. Мы говорили до утра.
— И он заорал о том, что я сволочь и безумная тварь? — задохнулась от потрясения Никитина.
— Не совсем так. Точнее, совсем не так. Геннадий сначала рассердился на нас обоих. Но быстро успокоился и сказал следующее. Поскольку это очень важно, передаю с точностью до каждого слова: «Ну, что ж. Это к лучшему. А то я живу, как маньяк-убийца, который боится на свет выйти, потому что кто-то унюхает запах крови убитых жертв. Я стал диким и затравленным. Я все время чего-то боюсь. Только с ребенком и расслабляюсь. Но еще больше боюсь, что за нами приедут прямо сюда и нас с Катькой начнут отрывать друг от друга, а я ничего не смогу сделать. Вот вы врач, специалист. Вы посмотрели на мое преступление. И что скажете?»
— И что вы сказали Гене? — спросила Никитина.
— Евдокия, Геннадий здесь. Курит во дворе. Сейчас Тася его позовет, и мы будем говорить втроем. Вы не против?
— Мой муж согласился со мной разговаривать? Какая честь. — Никитина хотела сказать это насмешливо и высокомерно, но голос задрожал. — Я не против.
