– И так, и так. Не надо больше пытаться соответствовать – это легче. Но с ней было скучно ужасно – она ведь меня сразу стала воспитывать, как всех детей воспитывают: это вредно, это полезно, туда не ходи, нужно мыть посуду, прибираться, а я к этому не привык. Мы с отцом по вечерам в телескоп смотрели, а иногда ездили на дамбу восход смотреть и тогда на школу на следующий день забивали, а прибиралась у него в доме специальная женщина… И потом она ни разу при мне про отца дурного слова не сказала: он же деньги дает. И опять получалось, что он хороший, а я плохой, раз не угодил ему.
– Круто тебе пришлось, – искренне посочувствовала я. – С отцом все кончилось, а с матерью так и не началось.
– Ну, я потом привык к ней, конечно, понемногу. Она как лучше хочет, я же понимаю.
– А друзья?
– Так я этим и спасался. Сначала я не умел, конечно, и как бы… ну, покупал их, что ли… Они мне говорили: твой папаша – сам отстой, раз так с тобой поступил! Мне было приятно – получалось, что я не виноват.
– А сейчас ты что думаешь?
– Да я стараюсь не думать. Давно. Это вот вы выдернули.
– Но оно же все равно внутри сидит. Ты ведь так и не понял, что это было. Он плохой, или ты плохой?
– Ну да… А вы что, знаете, как на самом деле? Но откуда?
– От павианов, – усмехнулась я и подробно рассказала Володе еще два эпизода – с безымянным мальчиком из первой отцовской семьи и с Илюшей.
– От самих мальчиков, как ты видишь, это практически не зависит, – объяснила я. – это у него просто так отцовская программа функционирует. Биологически, кстати, вполне объяснимо: маленький павианчик – объект заботы, воспитания, партнер по играм, восхищенный взгляд, всегда на тебя направленный, а подросток – неприятные сомнения, конкурент и все такое.
– То есть я, каким я был тогда, тут вообще ни при чем? Просто я вырос из его… этой… программы?
– Ну да. А бывает, кстати, и программа-наоборот: лет до одиннадцати-двенадцати отец ребенка как бы не замечает, а потом вдруг начинает общаться и всячески уделять внимание. Но это с девочками больше…
– Ну это я тоже понимаю почему. Из павианов… – расслабленно усмехнулся Володя (с первой встречи и до этого момента он был жутко напряжен, и я все время это чувствовала). И, с некоторой растерянностью: – Но кто же тогда в этой истории плохой?
– Да никто, – пожала плечами я. – Он ведь тебе дал до фига хорошего, что не у всякого мальчишки бывает вообще.
– А почему тогда мне потом было плохо?
– От непонимания, конечно.
– Ну и если я теперь понял, то… что?
– Ты свободен действовать дальше в соответствии уже со своими программами, а не тянуть на себе груз своей воображаемой вины.
– Ага… А какие у меня программы?
Я от души рассмеялась. Кажется, он ожидал, что я сейчас быстренько, «из павианов» объясню ему всю его дальнейшую жизнь.
– Кое-что ближайшее мы сейчас обсудим. В конце концов, роль большого павиана имеет несколько ипостасей, а тебе максиму «никто тут не плохой» следует несколько закрепить, чтобы не потерялась.
Согласно нашему плану в ближайшие месяцы Володя познакомился с Татьяной и со своим братом Ильей (братья друг другу очень понравились). Потом познакомил мать со своей девушкой (матери девушка совсем не глянулась, ибо оказалась вся в пирсинге и татуировках; тогда ее познакомили с Татьяной, и Татьяна тут же признала ее «прикольной»), закончил (кое-как, увы) третий курс своего колледжа и устроился на лето стажером в фирму своего отца. Когда Владимир пришел рассказывать о ходе подготовки и выбора школы для Ильи, он едва ли не с порога отчитался:
– А помните, вы про Вову спрашивали? Так вот, я тут подумал и кое-что как отец предпринял, так что теперь уже могу вам рассказать. И знаете, он такой взрослый стал…
Я опустила голову, чтобы он не заметил моей улыбки.
Женщина была активна, деловита. Лицо простоватое, честное, туфли без каблуков, прическа – короткая практичная стрижка.
Детей двое. Мальчик ходит во второй класс, сейчас на продленке, девочка – вот она, пять лет, косички с резиночками, заколки в виде божьих коровок.
