Биографическая книга Максима Гуреева «Уточкин» является, по сути, первым исследованием, посвященным выдающемуся русскому атлету и авиатору, человеку, с именем которого в России рубежа XIX–XX веков связывают начало профессионального спорта и авиационного дела. В книге сделана попытка понять и проанализировать мотивы великих и парадоксальных поступков С. И. Уточкина, его побед и поражений, взлетов и трагических падений. Одессит по происхождению, москвич по отношению к жизни, петербуржец по складу ума, Уточкин был вхож в самые разнообразные круги русского общества. О нем писали Куприн и Аверченко, Катаев и Чуковский, Утесов и Гиляровский, Олеша и Бабель, Бунин и Дон Аминадо. Сам Сергей Исаевич был тоже склонен к литературному творчеству, оставив после себя ряд мемуарных сочинений.К сожалению, герой книги прожил недолгую жизнь — он умер в 1916 году в Петрограде в возрасте 39 лет. Однако память о его первых победах на Одесском велодроме, о его полетах на аэроплане «Фарман IV» в Петербурге и Одессе, Москве и Киеве, Риге и Минске жива и до сих пор будоражит воображение любителей русской истории и русской литературы.
© Гуреев М. А., 2020
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020
Если человек долго находится под действием солнечных лучей, он ими пропитывается, его мозг, его организм удерживают в себе надолго эти лучи, и весь его характер приобретает особую яркость, выразительность, выпуклость и солнечность. Эта насыщенность лучами солнца сохраняется на долгое время, пожалуй, навсегда. Ярким примером тому может служить Сергей Уточкин… излучался он постоянно, и все его друзья и даже посторонние грелись в этих ярких по-южному, пышных струях тепла и радости.
Я не лгу в жизни. Я принадлежу к партии голубого неба и чистого воздуха…
Прошу меня не считать гордым или самонадеянным… Там, где мне — трудно, другому — невозможно. Там, где я неуязвим, забронирован, дышу свободно, — другой развалится — и задохнется…
Время как будто остановилось для нас. Вечность задевала нас своим крылом.
Из доклада околоточного надзирателя по улице Елисаветинской и прилегающим к ней улицам участковому приставу города Одессы:
«Страдавший алкоголизмом преподаватель Ришельевской гимназии Роберт Эмильевич Заузе (Краузе) покончил жизнь самоубийством путем повешения на чердаке дома, в котором проживал со своей супругой Елизаветой Павловной и четырьмя малолетними детьми. По свидетельству очевидцев, г-жа Заузе, обнаружив тело мужа, провисевшего в петле не менее двух суток, полностью повредилась в рассудке, впала в исступление и, вооружившись кухонным ножом, сначала зарезала своих спящих детей, а потом покончила с собой. Также стало известно, что перед смертью покойная пыталась зарезать и Сергея Исаевича Уточкина 10 лет от роду, который проживал в семье Заузе на пансионе, но мальчику чудом удалось спастись, он убежал и был впоследствии обнаружен в нескольких кварталах от места происшествия на берегу моря.
Так как в течение нескольких дней Сергей Уточкин был лишен дара речи вследствие перенесенного им сильнейшего потрясения, давать показания мне, околоточному надзирателю, он не мог».
Долго перед глазами потом стояло бледное, перекошенное гримасой страдания лицо мадам Заузе — уродливое, почерневшее. Правая половина его дергалась, и казалось, что она жила отдельно от левой, словно бы уже окоченевшей и потому неподвижной, восковой.
Елизавета Павловна что-то говорила, вероятно, даже кричала, но Сережа не мог ее слышать, потому как из разверстого рта обезумевшей женщины ничего кроме горячего дыхания и слюны не исходило. Она вещала без слов, и именно от этого становилось страшно, ведь могла зародиться мысль, что ты оглох и ничего кроме грохота крови в собственной голове различить не можешь.
И это уже потом Сережа увидел в руках мадам Заузе нож, перепачканный в какой-то густой, черной жиже, напоминавшей квасное сусло.
Она размахивала им как саблей.
Нож был перепачкан в крови.
И тогда Сережа побежал.
Нет, совершенно не помнил он своих первых шагов, полностью и безоглядно доверившись какому-то неведомому ранее движению токов в ногах. Абсолютно не чувствовал ни земли, ни ступней, не испытывал никакого усилия, толкая себя вперед. Порой ему даже казалось, что он летит, задыхаясь от страха и радости одновременно, щуря глаза, не смея оглянуться назад.
Вполне вероятно, что мадам Заузе и гналась за ним какое-то время, безмолвно крича, вознося над головой окровавленный нож, которым еще вчера на кухне стругали капусту, потрошили курицу или отслаивали огромные ломти белого хлеба, но потом оступилась, упала и напоролась на этот самый кухонный нож, испустив при этом дух мгновенно.
А Сережа ничего этого не видел и не знал, он бежал мимо водолечебницы Шорштейна, в мавританского стиля окнах которой можно было видеть голых людей, некоторые из них были завернуты в простыни.
Бежал через проходные дворы, мимо Воронцовского дворца, по Приморскому бульвару.
