— И тогда суд выносит постановление о прекращении уголовного дела и об отказе в применении принудительных мер медицинского характера. Одновременно суд решает вопрос об отмене меры пресечения. Я это еще не забыл.
— Но лишь тогда, когда отсутствует повышенная опасность больного…
— Никогда не был с этим согласен, — мотнул головой Драч. — Всегда считал: допустимо применение принудительных мер медицинского характера к лицам, совершившим общественно опасные деяния и небольшой тяжести.
— Тут прямое противоречие Уголовно-процессуальному кодексу… Часть 2, статья 443, — негромко сказал Томилин.
— Что ты говоришь?!.. А я не знал!.. Эх ты, отличник! — усмехнулся Драч. — Да и я-то очень хорошо понимаю, что закон должен быть соблюден. Но разве можно твоего Калугина выпускать? Скажи, можно???
— Я же просто… про закон говорю… — смутился Томилин.
— И я тоже про закон… И нам все нужно сделать только по закону… Но тем не менее… в данном случае я считаю, что принудительные меры медицинского характера должны быть применены. И с квалификацией твоей его действий я не согласен. Именно так государству всегда надо реагировать на совершение общественно опасного деяния лицом, находящимся в состоянии невменяемости. И применение к такому лицу принудительных мер медицинского характера является реализацией им функции уголовного преследования и предупреждения совершения такими лицами, в последующем других преступлений — может, еще более тяжких.
— Я понимаю, — еще тише, но упрямо ответил Томилин, — но…
— А иначе твоего Калугина, надругавшегося над телами умерших детей, над чувствами их родителей, придется отпускать… Без всяких гарантий, что он не примется за старое! Значит, тебе сейчас надо с квалификацией его деяний еще немножко поработать. А там есть над чем потрудиться… Ну, а вообще… В последнее время этих сумасшедших развелось! Черт знает что творят и все в состоянии невменяемости, видите ли! И у многих получается — небольшой тяжести! Наша задача — не заказематить Калугина, а добиться справедливого решения в суде. Понял… Чтобы это больше никогда не повторилось! Иначе, повторяю, нас люди не поймут. А у него, гляди, еще и последователи появятся. Мы этого хотим? — теряя терпение, спросил Драч.
— Нет…
— А раз нет, тогда, Томилин, давай копай глубже. Но по закону… Смотри мне — только по закону…
Вернувшись к себе, Томилин раскрыл было дело, а потом тут же опять закрыл его. Работать не было никакой охоты. После того как бравый Бандерас фактически самостоятельно вышел на Калугина и выяснилось, что всего один ненормальный несколько лет безнаказанно творил черт знает чего на городских кладбищах, интерес к делу как-то сразу пропал. Было в нем что-то слишком брезгливое, постыдное и отвратительное. Даже журналисты писали о нем недолго и немного. В результате все свалили на Томилина, и он один был вынужден доводить его до конца, копаясь в безднах больной психики Калугина. А все смотрели на его старания с кривой ухмылкой, будто он занимался этим по собственному желанию и влечению.
Томилин раздраженно захлопнул дело, сунул его в сейф и решил немного прогуляться, благо погода тому очень способствовала.
Он брел по улице, когда рядом с ним притормозила машина. Подняв глаза, он увидел за рулем Самохину.
— Подвезти?
— Да я, собственно, так… гуляю…
— Садитесь, покатаемся…
Сев в машину Томилин вдохнул запах ее духов, и мысли его совсем смешались.
— Как следствие?
— Заканчиваю понемногу… Уж слишком много эпизодов…
— Да. Слишком… Слишком много.
— У меня такое ощущение, что я теперь занимаюсь этим делом один, никому больше оно не нужно…
— Ну, людей можно понять. Я вам сочувствую — продолжать копаться в этом ужасе… Врагу не пожелаешь! Слава богу, он живых детей не трогал.
— Да-а… — непонятно усмехнулся Томилин.
— Что? — глухо спросила Самохина. — Нет. Только не это…
— Знаете, что он мне на последнем допросе сказал?
— Ну?
— Признался, что ему было интересно, не превратится ли он в настоящего маньяка?
— Настоящего? Куда же еще?
— По его мнению, маньяком он стал бы, если бы у него возникло непреодолимое желание делать мумии из живых детей, чтобы сохранить, путем дальнейшего клонирования, человечеству самых красивых и достойных.
— И как? Возникло непреодолимое желание?
— Честно сказал, что не знает точно. Может быть, говорит, дошел бы и до такого…
— А вам как кажется?
— Не знаю, я же не врач.
— Раз он об этом думает, значит, может, — непримиримо сказала Самохина. — Знаете, давайте не будем больше об этом. Не могу уже.
— Хорошо, — согласился Томилин. — Я только хотел спросить: как ваши знакомые? Тетя Валя, кажется…
— Она уже никогда не поправится… А муж ее умер три дня назад. Я как раз с похорон…
Только тут Томилин заметил, что Самохина была во всем черном.
— Я не знал. Простите… Кстати, директора кладбища Пантелеева уволили…
— А я вот получила от начальства благодарность непонятно за что… Все сделал ваш Бандерас, а благодарность мне почему-то…
— Ну, зато ему обещано очередное звание.
— Я рада за него. А на вас, значит, свалились только неприятности…
