— И женщина схватилась за нож, — закончил с усмешкой Панков.
— За топорик для отбивки мяса, — поправила его Стародубцева.
— Ну, уже какое-то разнообразие… И что — насмерть?
— К счастью, нет. Но очень тяжелое ранение головы, задет мозг… Жить будет, но… Допросить его невозможно. Приходится опираться на ее показания, опрашивать соседей, родственников, друзей… Выяснять, как они жили.
— Ну да, все, как положено, — махнул рукой Панков. — Рутина…
— Да уж, ничего интересного… Еще несколько таких дел, и я, пожалуй, ни за что не соглашусь выйти замуж, — шутливо пожаловалась Стародубцева.
Панков посмотрел на красивую коллегу в расцвете сил с ласковой улыбкой.
— А это вы зря, голубушка… Просто начинающим следователям часто поручают такие дела, мне и самому пришлось через это пройти в молодости…
Судя по всему, ему не очень хотелось идти в свой кабинет и погружаться в оставленные перед отпуском дела. Куда приятнее было просто по-курортному поболтать с красивой молодой женщиной. Он уселся напротив и принялся рассказывать истории из прошлого, которых у него было множество.
Стародубцева слушала его с почтительным интересом. Внимание такого представительного и уважаемого мужчины было ей приятно само по себе, к тому же Панков обладал актерскими способностями, героев своих представлял в лицах, так что слушать его было одно удовольствие.
— Мое первое самостоятельное дело было связано с пожаром. Случилось это в небольшом северном городе, через несколько лет после войны, совсем в другие времена… Был в этом городе район частных застроек. Землю там давали в тридцатые годы участникам стахановского движения, но потом все перемешалось так, что жил народ самый разный… Ну, вот, один из таких домов сгорел. Правда, надо сказать, пожары там случались частенько, но тут все указывало на поджог…
Панков многозначительно поднял палец.
— Хозяйка дома, одинокая женщина лет так чуть за тридцать, погибла… Ее нашли под кроватью, видимо, там она спасалась от огня и дыма… Ну-с, тело отправили на вскрытие, а я принялся за расследование. Другой следователь, поопытнее, взял бы да списал все на пожар, а я был молодой, горячий, весь дымился от усердия и принялся копать — как-никак есть подозрение на поджог!.. Так как опера тамошние относились ко мне, мягко говоря, без нужного уважения, поручения мои пропускали мимо ушей, я сам носился по свидетелям, родственникам потерпевшей, допрашивал, проводил очные ставки… В общем, рыл землю.
Панков снисходительно покачал головой.
— И кое-что накопал. Погибшая, Наталья Колотовкина, была бездетной вдовой — муж не вернулся с фронта. Жила одна, врагов у нее не было, разве что подвыпившие мужики иногда приставали… Но, как выяснилось, не всех она отваживала. В последнее время соседи заметили, что у нее бывает Игнат Пушкарев, причем задерживается надолго. Сам Пушкарев — фронтовик, работал на стройке, женат, но детей нет… Изучил я его биографию вдоль и поперек, даже в военкомате побывал. Ну и когда вызвал на допрос, был во всеоружии. Прямо по учебнику — «в ходе допроса первыми целесообразно задавать вопросы по фактам, которые не могут быть опровергнуты допрашиваемым…» «При допросе обвиняемого необходимо убедить человека в том, что ему выгодно дать показания. Для этого надо создать впечатление, что у него нет другого выхода, кроме как сказать правду на основании того, что следствию все известно и сопротивление бесполезно».
— «Распространенный прием при допросе — демонстрация большей осведомленности следователя, чем есть на самом деле», — как на экзамене отбарабанила Стародубцева.
— Вот-вот, — улыбнулся Панков. — Но сюрприз для Пушкарева у меня был… Накануне я получил результаты вскрытия, из которых следовало, что Колотовкина была беременна… На втором месяце.
— То есть появлялся мотив — женатый мужчина, беременная любовница…
— Ну да, мотив, он самый, — снисходительно усмехнулся Панков. — Вот только решил я сразу карты Пушкареву не раскрывать, а посмотреть, как он себя поведет… А повел он себя странно. Вдруг он, воевавший, много повидавший, тертый и валянный жизнью мужик, раскрылся перед мальчишкой-следователем чуть ли не с исповедью… Ты, говорит, время вспомни после войны! Время какое было! Война кончилась, Победа, а я — живой. С руками! С ногами! Вокруг жизнь лютует, соками бродит. Рвет, распирает всего — так жить хочется. Изнутри в тебе все поднимается, прет от радости… Сладкая она, жизнь, когда смерть тебя покличет, рукой погладит, да и отпустит… Ох, сладкая! И глаза бабьи вокруг! Баб несчастных глаза, мужиков не дождавшихся! Им детей теперь рожать, пока силы есть, а от кого? Далеко их мужья да женихи остались… Но я ни на кого, кроме жены, не смотрел, не нужны мне были другие… А потом вдруг узнал, что она родить не может… Ох, мне обидно было! Ночами не спал, все понять не мог: за что ж нас так! Такое пережили, такое перенесли, дождались радостного вздоха, так вот еще тебе! Есть же, думал, предел силам человечьим, есть им край, за который нельзя человека выпихивать! Ну хоть какая справедливость должна быть?..
Я не удержался, спросил:
