…Агата потянулась. Музыка из многих динамиков, спрятанных под драпировкой стен, сделалась громче; Костя знал, что сегодня она хочет от него не столько нежности, сколько страсти, не столько обожания, сколько дикой мужской агрессии. Он шагнул на стол — бокалы опрокинулись, подсвечник упал, и свеча погасла. В зеленых Агатиных глазах вспыхнули правильные огоньки; Костя мягко опрокинул кресло вместе с сидящей в нем женщиной, опрокинул на спинку, в глубокий персиковый ковер. Агата попыталась было вырваться — Костя не дал; она искусно изображала неповиновение и страх — но в глубине глаз горели, как зеленые светофоры, те самые правильные искры, те самые, те…
Костя наклонился к ее губам — и взял у нее изо рта ароматный комочек теплой и клейкой смолы.
— Решительней, — прошептала Агата. — Ты же… — и добавила слово, от которого Костя утробно зарычал, польщенный.
Комочек смолы выпал на обнажившуюся к тому времени Агатину грудь, потянул за собой ниточку вязкой слюны. Костя снова зарычал; Агатины колени, обтянутые узорчатым шелком, казались лбами разукрашенных цирковых слонов. Бедра ее были белые и круглые, будто рыба лосось.
— Пандем! — кричала Агата. — Пандем!
Костя знал, что одно осознание того, что на нее смотрят, способно довести ее до экстаза.
И он вошел в роль насильника. Он вмял жертву в персиковый ворс, будто в шкуру медведя возле горящего костра; Агата стонала жалобно и страстно, плакала и звала Пандема в свидетели. Костя рвал на себе одежду; и в этот самый момент — кровь бухала в ушах, волосы прилипли к вискам — в Костиной голове раздался негромкий голос:
«Даша догадалась обо всем. Только что».
— …Говори, — сказал Алекс. — Можешь смотреть в камеру, можешь не смотреть. Отвечай: ты давно был знаком с этой женщиной?
Костя казался мокрым, хотя был сухой. Светлые волосы потемнели и поредели. Пушистые ресницы хлопали беспомощно и виновато:
— Я признаю свою ошибку. Я был не прав.
— Сколько лет ты с ней встречался?
— Почти семь лет, — Костя перевел дыхание. — С перерывами. Я расставался с ней, мы не виделись по целым…
— Семь лет, — Алекс обернулся на камеру. — Семь лет Пандем знал, что происходит, и ничего не предпринял, чтобы что-либо изменить.
— Погоди, — слабо запротестовал Костя. — При чем тут Пандем…
— Ценность, которой всегда считалась нормальная человеческая семья, утрачена безвозвратно. Да, эта ценность знавала тяжелые времена — чего скрывать, мы сами жертвовали ею… чтобы снова к ней вернуться. Профессия проститутки могла приносить барыши — но в глубинных слоях общества, в консервативных кругах, в народных, я не боюсь этого слова, кругах, быть проституткой всегда считалось стыдным… Что теперь?
Алекс выдержал эффектную паузу — три секунды — и махнул рукой оператору. Обернулся к Косте:
— Все. Свободен. Спасибо.
Костя хотел что-то сказать — но не нашелся. Побрел к выходу из студии; Алекс забыл о нем. Он видел программу целиком; он давно вынашивал эту идею, и материал был отснят заранее, а тут очень кстати подвернулась история с Костиными изменами. Уговорить Дашу на интервью пока не удавалось. Пока. Алекс был уверен, что и к ее сердцу найдет дорожку и что программа получится сильной. После этих его слов — «Что теперь?» — пойдет материал, отснятый в десятках публичных домов, откровения замаскированных посетителей — мозаика на месте лица действует на зрителя завораживающе… Все эти сеновалы, дворцы, бассейны с гротами, весь этот роскошный приют утонченнейшего разврата… Мужчины, может быть, просто переглянутся, зато женщины — да, Алекс рассчитывал на женщин, они были адресатами этой программы…
Он остановился на полдороге из студии в свой кабинет.
Мороз прошел по спине. Эхо давнего сна.
— Ты меня не запугаешь. Ты — меня — не запугаешь. Если понадобится, я поставлю камеру в своей спальне, засниму себя в кошмаре и пущу в эфир — с соответствующими комментариями…
«Я тебя не трогаю. Ты сам вспомнил».
— Что с вами, Александр Максимович? — испуганно спросила девочка-ассистент.
Ким разглядывал рисунки старшего сына.
Их было много — Арина собирала тщательно, начиная с самых первых, бережно складывала в альбом, и вот теперь Ким мог воочию наблюдать, как крепла Виталькина рука и развивалось представление о мире. Если в три года он рисовал двух человечков — одного на поле среди кривеньких ромашек, а другого над его головой, то в последних рисунках уже можно было узнать знакомое лицо с высокими скулами, впалыми щеками, с приподнятыми уголками рта.
Пандем, как его видит Виталька.
Вот лес. Тщательно выписаны все известные художнику породы деревьев. С каждого ствола смотрит одно и то же лицо — угадывается в очертаниях коры, в черных отметинах на белой березе, в расположении сучков. Арина права — мальчик талантлив. И учительница музыки говорит то же самое…
