«Наследство, которое я получил десять лет назад, — это вовсе не праздник… Ты знаешь. Очень трудно объяснить слепому разницу между темнотой и светом… Между прекрасным и отвратительным. Приходится объяснять разницу между полезным и вредным; это унизительно для человечества, но я миллионы раз поступал именно так. Потому что мне надо было, чтобы человечество перестало убивать себя, разрушать себя, развращать себя… И воспроизводить себя — без изменений — в своих детях… Кстати, я все-таки сделал Алекса счастливее. Теперь он верит, что я боюсь его до такой степени, что решил наказать…»
— Ладно, — Ким поморщился. — Теперь расскажи мне, что ты сделал с убийцей.
Птицы в кронах звучали все громче.
«Убийца… Как тебе сказать. Во-первых, ввиду моего присутствия в мире он стал неопасен для окружающих. Во-вторых… мне небезразличен и этот человек тоже. Вечно мстить ему, пусть, страдая, искупает причиненное им страдание?»
— Нет, пусть гуляет и радуется.
«Ким, ты не бывал в его шкуре… Он пережил суд, угрозу смертной казни, два года в лагере… он направлен на саморазрушение. Ему хотелось наказания. Он его получил».
— То есть ты сделал ему подарок?
«Да. В какой-то степени. Если раскаяние — подарок…»
— Он раскаялся?
«Да… А что, по-твоему, может быть страшнее… и милосерднее для убийцы?»
Светало.
— Пан… Неужели мы с этим сумасшедшим Алексом сумели вывести тебя из равновесия? Огорчить?
«Был момент, когда ты испугался меня».
— Да, — сказал Ким, помолчав.
Новобрачные смотрели на озеро. Туман нависал длинными белыми пеленками, и в просветы между ними видна была вода, опрокинутые стволы сосен и камыши на том берегу.
— Здорово, — шепотом сказал Шурка, в то время как Вике хотелось, чтобы он молчал.
Пандем знал, чего хочется Вике. И потому не издал ни звука.
Вика смотрела на одухотворенное Шуркино лицо, смотрела и боролась с раздражением, смутным, как этот туман. Все было хорошо — но все было не совсем так, как надо.
Шурка вел себя не так, как она ожидала. Шурка должен был ее обнять, сейчас, прямо сейчас…
Шурка виновато засопел. Обнял.
Ему подсказал Пандем.
Александра вернулась домой, чуть не качаемая ветром. Пятый по счету Большой Фест длился десять дней и выпотрошил эксперта Тамилову до состояния пустой шкурки.
Все началось первого июня в двенадцать по Гринвичу; миллион человек одновременно выпустили в небо каждый по лазерной «бабочке», и туристы, в эти дни битком набившиеся на орбитальные станции, вопили от восторга, наблюдая эффект сквозь обзорные иллюминаторы: «Смотрите! Живая! Она живая! Земля живая!»
Потом они — и с особым удовольствием дети — развлекались тем, что синхронно — миллион человек на шести континентах! — двигались, пели, танцевали. От этих песен носился ветер, от танцев подрагивала земля; Александра помнила свое состояние по предыдущим четырем Фестам — огромная площадь, заполненная народом, эйфория и невиданная, непохожая на алкогольную, внутренняя легкость… В этот раз она взяла с собой на «действо» не только молодоженов Шурку и Вику, но и обоих племянников — десятилетнего Витальку и трехлетнего Ромку. Виталька радовался, носился, как щенок по первому снегу; Ромка спокойно стоял рядом, и Александра не раз и не два спросила у Пандема, все ли с ним в порядке.
«Он тоже радуется. Но по-другому. Темперамент…»
Первые три дня прошли, эйфория схлынула, и началась работа: конкурсы и рейтинги, а значит, напряжение и дрязги. Александра во главе своих экспертов намертво схлестнулась за влияние с ассоциацией «Trough» (компания энергичных австралийцев, в которую неведомо как затесался один британский филиал). Жестоко спорили о вкусах, высмеивали и поддевали друг друга, проводили своих претендентов на премию в обход претендентов чужих; по одной только комбинированной скульптуре было десять закрытых голосований и три переголосовывания. (Пандем, необычно молчаливый в эти дни, подсчитывал голоса мгновенно и точно.) По ходу дела Александра узнавала о конкурсантах (и конкурентах) все больше и больше — с подачи Пандема; к концу Феста они уже казались ей сборищем шумных и неудобных, но симпатичных, в общем-то, родственников.
Творческих открытий — без дураков открытий, а не «домашних радостей» — не было. Александру начинало это смутно тревожить.
— Чему ты удивляешься, — заявил бестрепетный Алекс, каждый вечер выходивший с ней на связь. — С окончанием мировых потрясений наступила эпоха скучающей посредственности… Ну, скрестить бульдога с носорогом. Ну, надеть на балерину хромокостюм. Ну, попрыгать всей планетой в каком-нибудь циклопическом хороводе… Это цирк, это аттракцион, но не искусство. Искусству нужны голод, холод, смерть и провокация.
— Конечно, — говорила она в ответ ласково. — Ну, разумеется, Сашка. Ты прав.
