– О господи, только репортеров нам здесь не хватало!
– Вот именно. Как Имоджен?
Эльф не знает, с чего начать…
Из воспаленных глаз Имоджен катятся жгучие слезы. Эльф протягивает ей салфетку.
– Он знал, наверное… хотел позвать маму… ему было страшно… он… – Имоджен дрожит, сворачивается клубочком, как ребенок, пытается куда-нибудь спрятаться. – Вчера я услышала плач, молока полная грудь, темно, я полусонная, бреду по коридору и только у самой двери вдруг вспоминаю… а вся ночнушка мокрая, я хватаю этот проклятый молокоотсос, стою у раковины, молоко течет, я его смываю и… – Имоджен задыхается, не может вздохнуть, будто ее горе превратилось в астму.
Эльф берет ее руки в ладони:
– Дыши, сестренка, дыши…
На кухне бормочет «Радио-3».
Задернутые шторы не пропускают солнечного света.
После обеда – без Имоджен – Эльф выходит в сад, продолжает выпалывать сорняки. Она и время забывают друг о друге.
– Ты тут немного пропустила, – раздается голос.
Лоуренс стоит с подносом, на подносе – чайник.
– Имми вчера то же самое сказала.
– Правда? Ну… мама имбирное печенье испекла.
– Спасибо. Я пока… – Эльф выдирает плеть ежевики, снимает перчатки и вместе с Лоуренсом садится на каменную ограду. – Она уснула?
– Да. Сон для нее – спасение. Главное, чтобы ничего не снилось.
Эльф окунает пряничного человечка в чашку, головой вниз:
– Мм, вкусно.
– Звонили из крематория. Похороны завтра. В четыре. Там неожиданно высвободилось время, кто-то отменил бронь.
– Погоди, как это? Отменили бронь в крематории?
– Ой, да, вообще-то… я как-то сразу не сообразил.
– Не обращай внимания. Я ляпнула, не подумав.
– Твой отец рассказал, что Дина с Левоном задержали в Италии, – говорит Лоуренс. – Ты, наверное, волнуешься.
Разумеется, Эльф волнуется, но смерть Марка все затмевает.
– У них есть адвокаты. А вы – моя семья. Мое место здесь.
Лоуренс закуривает.
– Я даже не подозревал, как смерть все меняет. Даже слова. Вот мы с Имми… с Марком мы были семья. А теперь кто? Просто супруги? До тех пор, пока… Ох, не знаю.
Эльф вспоминает, что ей вчера сказала Имоджен. Ни за что нельзя раскрывать ее страшный секрет. Эльф делает глоток чаю.
– Если сказать: «Марк – мой сын», – продолжает Лоуренс, – то прозвучит, как будто я не понимаю, что его больше нет. Будто я сумасшедший.
Невидимый мальчишка снова бьет мячом об стену. Наверное, в это время он всегда здесь играет.
– …но если сказать: «Марк был моим сыном», то… – Лоуренс прерывисто вздыхает. – Это невыносимо. Это просто… – Он пытается усмехнуться оттого, что едва не плачет. – Это так грустно. Господи! Пусть кто-нибудь изобретет особое время для глаголов, чтобы употреблять его в разговорах… о тех, кого больше нет…
Вокруг колышутся ветви ив. «Как конские хвосты».
– Все равно говори: «Марк – мой сын», – вздыхает Эльф и вспоминает отстраненность Джаспера; иногда она представляется суперсилой. – И не важно, что подумают другие.
Пам-бам, пам-бам, пам-бам…
Ясное утро среды. Окна ресторана в «Гербе крикетиста» распахнуты настежь, с улицы веет теплом. Эльф, Беа и их отец – все в черном. Сегодня отец купил газету «Пост». Он показывает дочерям колонку Феликса Финча.
