– О господи, вообще не помню, что я там наговорила, – вздыхает Эльф. – Уж явно не «У меня есть мечта…».
– Не скромничай. Я написала статью для «Подзорной трубы», процитировала твои слова – и вот пожалуйста, мою статью перепечатали в международной прессе. Так что за мной должок.
– Глупости какие! – Такой улыбки Джаспер не видел у Эльф с тех пор, как умер ее племянник.
– А вы не собираетесь на гастроли в США? – спрашивает Луиза. – И Нью-Йорк, и Лос-Анджелес будут от вас без ума.
– Это хорошо или плохо? – спрашивает Джаспер.
– Это хорошо, – отвечает Луиза. – Очень хорошо.
– Наш лейбл обсуждает возможность американского турне, – говорит Эльф. – Особенно теперь, когда продажи альбома возросли. В общем, кто знает.
На середине лестничной дуги Джаспер слышит голос:
– Привет, мистер Знаменитость.
У владельца голоса один глаз голубой, а другой – черный. Он одет в черный костюм с серебряными пуговицами и белым кантом.
– В прошлый раз мы тоже встретились на лестнице, – говорит Дэвид Боуи. – Только тогда я поднимался. А сейчас спускаюсь. Это метафора?
Джаспер пожимает плечами:
– Это как тебе захочется.
Дэвид Боуи глядит Джасперу через плечо:
– А Мекка здесь?
– Последнее письмо она прислала из Сан-Франциско.
– Ну да, откуда же еще. Девяносто девять человек из ста забываются мгновенно. А Мекка – та самая единственная из ста. Из пятисот. Она сияет.
– Согласен.
– Тебя не мучает бес ревности.
– Женщины уходят к тем, с кем хотят уйти.
– Вот именно! А мужчины все больше «Я Тарзан, ты Джейн». Я, например, ревную к успеху. Ваш альбом хорошо раскупается. Не сочти за наглость, но… – Дэвид Боуи подается вперед. – Это Левон подстроил итальянские приключения?
Левон как раз стоит у подножья лестницы, наливает вино в бокал Питера Селлерса.
– Нет, вряд ли. Ну разве что он в десять раз хитрее и ловко это от нас скрывает.
– А мой менеджер в десять раз хуже и этого нисколько не скрывает. Мои синглы не крутят по радио. Мой альбом не рекламировали, и он с треском провалился.
– А я его купил. Там есть чем восхищаться.
– Бррр. Уж лучше б сразу дал мне глоток виски и пистолет.
– Прости, я не хотел тебя обидеть.
– Нет, это ты меня прости. Я слишком тонкокожий. – Дэвид Боуи ерошит светло-рыжие волосы. – Меня прочат в знаменитости с тех самых пор, как я окончил школу. А толку-то? Денег как не было, так и нет. Разумеется, классно тусоваться со звездами на летнем балу у Энтони Херши, но завтра я весь день проторчу в долбаной конторе, буду стоять у ксерокса и размножать какие-то нудные доклады. А вдруг мой единственный талант – убеждать других, что у меня есть талант?
Мимо проходят две девушки в ботфортах.
– Моментального успеха добиваются годами, – говорит Джаспер.
Дэвид Боуи звенит льдинкой в бокале.
– Даже ты?
– Я три года был уличным музыкантом, играл на площади Дам. А до того… – («Можно ему довериться?») – несколько лет провел в психиатрической лечебнице.
Дэвид Боуи смотрит на Джаспера:
– Я не знал.
– В частной лечебнице, в Голландии. Я об этом особо не распространяюсь.
Помедлив, Дэвид Боуи говорит:
– Мой единоутробный брат Терри – частый гость в лечебнице Кейн-Хилл. Она рядом с домом родителей.
Джаспер качает головой, как положено Нормальному. «Или надо кивать?»
– Мы с ним были вместе, когда у него случился первый приступ. Идем себе по Шафтсбери-авеню, а он вдруг как заорет, мол, асфальт плавится, лава течет. Я сначала подумал, что он прикидывается, говорю ему: «Хватит, Терри, не смешно». А ему на самом деле было страшно. Тут подбежали полицейские, решили, что он под кайфом, повалили его на землю – а ему ведь чудилось, что там кипящая лава… Психоз – ужасная штука.
Джаспер вспоминает Тук-Тука в зеркалах.
– Да.
Дэвид Боуи хрустит льдинкой.
– Я боюсь, что и во мне оно тикает. Как бомба с часовым механизмом. Это же наследственное.
«Ну, я-то знаю наверняка, что во мне оно точно тикает».
– У меня два единокровных брата, и с ними все в полном порядке. Семейство де Зут утверждает, что плохая наследственность у меня со стороны матери.
– А как ты с этим справляешься?
– Психотерапия. Музыка помогает. И… – («Как бы назвать Монгола?») – советы. Вроде как наставника. – Джаспер допивает пунш и объясняет свою теорию: – Мозг создает модель реальности. Если она не слишком отличается от той, которая существует в умах большинства людей, тебя называют здравомыслящим. Если модель радикально иная, то тебя объявляют гением, эксцентриком, провидцем или безумцем. В самых тяжелых случаях ставят диагноз «шизофрения» и отправляют в психушку. Я вот не выжил бы, если бы не рийксдорпская лечебница.
– Но безумие – это ярлык, который не отклеишь.
– Об этом надо писать, Дэвид. О нетипических состояниях ума. Кто знает, может, твои страхи сделают тебя знаменитым.
По губам Дэвида Боуи скользит нервическая улыбка.
– У тебя сигаретка найдется? Леннон у меня последнюю стрельнул. Ныжда ливерпульский, даром что миллионер.
Джаспер достает пачку «Кэмел».
– Он еще здесь?
– По-моему, да. Был в кинозале.
– В каком кинозале?
