Вот я еду по дороге с полуопущенным стеклом. На город опустились долгие летние сумерки, на фиолетово-голубом небе ни облачка, и я мчусь по мосту Пойнт-стрит. По глади реки дрейфуют два лебедя, а на гнилой старой свае неподвижно застыл баклан. Свая торчит из реки, будто обломок гигантской кости, и баклан, расправляя крылья, сушит свои перья. Движение на дороге плотное, в воздухе ощущается резкая вонь выхлопных газов и моего собственного пота. Я чувствую запах подгоревшего теста из пиццерии, расположившейся прямо перед поворотом на Саут-Мэйн. Я пропустила обед, и запах подгоревшего хлеба заставляет меня вспомнить о моём голодном желудке.
Я сказала Абалин, что еду в библиотеку. Она не стала спрашивать, в какую именно, хотя, если бы поинтересовалась, я бы объяснила, что направляюсь в публичную библиотеку в центре города. Центральный филиал публичной библиотеки по понедельникам и четвергам открыт до половины девятого вечера. У неё срывался дедлайн, и она не стала напрашиваться на поездку вместе со мной.
– Будь осторожна, – бросила она, не отрываясь от ноутбука.
– Хорошо, – ответила я, и когда она спросила, не забыла ли я свой мобильный телефон, я ответила, что да, не забыла. Напоследок я напомнила ей, что в холодильнике остались остатки китайской еды.
Накануне вечером мне приснилась «Утопленница», а на следующий день – то есть сегодня – я все никак не могла выкинуть из головы эту картину. На работе я постоянно отвлекалась и совершала глупые ошибки, когда звонила людям или пыталась провести гостей к нужному им ряду стеллажей. Потом, возвращаясь с работы домой, я свернула не на ту улицу и заблудилась. Я практически не разговаривала с Абалин, пока не объявила ей, что уезжаю. У меня засела в голове мысль, что если я ещё раз увижу эту картину, смело окинув её взглядом, то, возможно, перестану наконец на ней зацикливаться.
На Саут-Мэйн растут деревья, и ветер, дующий в открытое окно моей «Хонды», меньше пахнет автомобильными выхлопами. Я припарковалась напротив музейной сувенирной лавки и на мгновение задержалась у машины, раздумывая, не совершила ли ошибку, решив сюда приехать. Хотелось бы мне, чтобы Абалин поехала вместе со мной. Я могла бы снова сесть в «Хонду» и поехать обратно домой. Но я говорю себе, что веду себя как трусиха, запихиваю ключи в карман, перехожу улицу и поднимаюсь внутрь, где прохладно и пахнет чистотой.
Есть специальная выставка, посвящённая моделям художников, с которых они писали свои картины, и я использую её как удобный предлог, чтобы оттянуть встречу с «Утопленницей» ещё минут на двадцать. На выставке представлены работы Пикассо, Климта, Матисса, Анжелики Кауфманн, картины, этюды и фотографии углём и даже карикатуры из «Нью-Йоркера». Я останавливаюсь, внимательно изучая каждую из них, но никак не могу собраться мыслями. На этих образах невозможно сосредоточиться, какими бы изысканными, откровенными или интимными они ни были. Я пришла сюда не за этим.
«Ладно, покончим с этим», – думаю я. Но голос, прозвучавший у меня в голове, принадлежал не мне. Это был голос, который приснился мне прошлой ночью и снился перед этим неоднократно; тот самый голос, который я впервые услышала той ночью у реки Блэкстоун. Я достаю телефон и решаю позвонить Абалин. Но тут же замечаю, что один из смотрителей музея наблюдает за мной, поэтому кладу телефон в сумку и ухожу. Я перехожу из одной галереи в другую, пока не добираюсь до маленькой восьмиугольной комнаты с зеленоватыми стенами и картинами в богато украшенных позолоченных рамах. Там выставлено одиннадцать картин маслом авторства художников Новой Англии, но первая, которую вы видите, входя с южного прохода, принадлежит Салтоншталлю. Я быстро отвожу глаза и поворачиваюсь к ней спиной. А затем начинаю медленно перемещаться по комнате по часовой стрелке, надолго останавливаясь перед каждым холстом, прежде чем перейти к следующему. Каждая картина приближает меня на несколько шагов к «Утопленнице», и я постоянно напоминаю себе, что ещё не поздно – у меня остаётся возможность покинуть музей, толком ничего не увидев, лишь скользнув по этой странной вещи, этому нечто, взглядом.
