Утраченные Ещё до того, как я осознал роль денег, уже умел доставать их из глубоких родительских карманов и бережно прятать в старой сумочке. И монетки, и обряд добычи, и сам факт владения ими, наполненный калейдоскопом ощущений от азарта до страха, радовал чрезвычайно. Иногда, когда взрослых не было дома, я доставал красную женскую сумочку, вываливал всё добро на диван, и медленно медленно пересчитывал. Строил столбики из монет, катал по столу, разбрасывал по комнате, а после собирал и прятал.
Утраченные
Ещё до того, как я осознал роль денег, уже умел доставать их из глубоких родительских карманов и бережно прятать в старой сумочке. И монетки, и обряд добычи, и сам факт владения ими, наполненный калейдоскопом ощущений от азарта до страха, радовал чрезвычайно.
Иногда, когда взрослых не было дома, я доставал красную женскую сумочку, вываливал всё добро на диван, и медленно медленно пересчитывал. Строил столбики из монет, катал по столу, разбрасывал по комнате, а после собирал и прятал.
Вероятно нашлись бы "высокоморальные" люди, которые застыдили бы меня. Но людям свойственно путать стыд и смущение. Стыд и сожаление. Стыд и недовольство. Знаете, когда вы что-то ломаете ненароком, когда вы что-то портите, обижаете кого-то. Может быть неумышленно. Вам кажется, что это - стыд. Им кажется, что это - стыд. Всем кажется, что это - стыд. Но это вовсе не стыд....
Когда мы ещё жили с отцом (хотя этого и не помню), день рождения справляли вместе с соседом, по имени Димон. Он был старше меня на два дня. Жил на той же лестничной клетке, на третьем этаже - дверь напротив. Общего у нас ни много не мало: адрес, месяц рождения, ну а после, когда ушёл папа, одна беда под названием: семейные обстоятельства.
Конечно мы играли и веселились вместе. Пошли в одну школу, в один класс. Димону удавалось попадать в неприятные ситуации; мне нравилось наблюдать за этими ситуациями. Старшие называли его проблемным ребёнком; а меня обзывали младшие. Не то, чтобы я жаловался. Я был наверное на своём месте.
Помимо прочих качеств, Димон умел доставать "классные" вещи. И вот как-то у него оказалась железная цепочка (с крупными кольцами), которую вешают на дверной замок. А мне очень нравились всякие цепочки. Я буквально млел от мысли, что смогу владеть ею, как неким невообразимо дорогим скарбом, полным секретной магии, той магией, что покидает нас, вслед за детством.
Моё желание оказалось настолько заметным, что до того как я подумал, Димон первый предложил мне обмен сокровища на пять задач по математике. Я ответил, что деда запрещает, но он перебил: "Ты же никому не скажешь?". А и вправду, "я же ни кому не скажу" -, подумалось мне, и руки потянулись вперёд.
Когда я вернулся домой, мама спросила:
- Что это у тебя?
- Нашёл, - беззастенчиво соврал я.
И вот после того, как долгожданное приобретение лежало в сумочке с монетами, уже после того, как прошло время первого восторга и триумфа завоевателя, ко мне подкралось странное неприятное ощущение. Словно еле заметная дымка, дрожащая от лёгкого сомнения. Потом больше и больше, пока я не распознал чувство стыда. И вовсе не того стыда, как смущение или сожаление, а тот самый стыд, что запоминается на всю жизнь.
* * *
Чем дальше взрослели мы, тем больше новых желаний, возможностей и интересов открывалось. Тем отчетливее вырисовывались границы между нами, ещё детьми, но уже непохожими друг на друга, искавшими свои собственные места в новых кучках и бандах. Старые отношения ломались, теряли смысл, приходили новые: словно люди растворялись с той же скоростью, как бежали вверх карандашные засечки, отмечающие рост.
К пятому классу меня окончательно записали в группу "заучек", на что я совершенно не обижался, но изгоем становится не спешил, продолжая общаться с Димоном, что давало мне с одной стороны "иммунитет" против хулиганов, а с другой стороны сглаживало общее мнение в "положительную" сторону. Учёба всё ещё была весёлой игрой, хотя уже и тогда просматривалась скукота и бессмысленность бытия.
Димон медленно, но верно сдвинулся в сторону неудов. Уже не было большим секретом, что я частенько делал ему домашние задания, и позволял списывать.
- Скажи, разве ты ненавидишь своего товарища? - спросил у меня деда.
Я удивился:
- Почему ненавижу?
Дед присел рядом со мной, листая мой школьный дневник:
- Ты ведь уже взрослый.
Я удивлённо раскрыл глаза: первый раз меня кто-то назвал "взрослым".
- Ты видишь, что у Димы с мамой не всё хорошо?
Конечно я знал, что она била его, иногда вела себя "странно", и пусть я не был способен понять причин поведения, я вполне осознавал насколько это отвратительно.
- Она не может помочь ему с математикой.
Я кивнул.
- И с физикой тоже не может помочь.
Дед посмотрел на меня вопросительным взглядом:
- Тебе ведь неприятно, когда уроки не получаются, правда?
Мне показалось, он ждал моего ответа:
- Деда, я понимаю, что когда делаю за него задания, он не будет знать.
- Это не важно.
Я посмотрел ему в глаза.
- Хуже будет, если он перестанет верить в собственную способность изучать.
Он немного помолчал, пытаясь найти слова:
- Способность становится человеком.
Я поводил глазами по потолку:
- Ну у него круто получаются другие штуки, - сказал я.
- У тебя тоже получаются некоторые штуки, - улыбнулся деда. - А некоторые получаются неважно. Но ведь получаются? И если ты не умеешь плавать, всё равно надеешься, что научишься после.
* * *
