Гринченко его приметил еще в советское время, когда его, в то время молодого специалиста, избрали председателем колхоза, и он, как опытный машинист паровоза, повел хозяйство и сельскую жизнь, что называется, на всех парах. Гринченко наблюдал, как толково, с большим эффектом управлял хозяйством, облагораживал жизнь селян Сосновский.
Когда на долю Гринченко выпало обязательство руководить областью, он пригласил Сосновского в свою администрацию. И тот с первого же дня вписался в областной аппарат исполнительной власти и зубами вцепился в дело спасения аграрного сектора экономики в новых разрушительных условиях и много успел сделать против разрушительного процесса. Он не зазнавался, не хвалился, но знал, что ему делать. Он сколотил аграрное ядро в области, опираясь на такие хозяйства, как Высокий Яр и постепенно втягивал в его орбиту окружающие общественные хозяйства, суживая рыночно-капиталистическое болото. Он исподволь заставил на село работать даже Фомченкова, который помогал поддерживать водопроводы и электроэнергетическое хозяйство на селе. Гринченко втайне радовался своей кадровой находке в лице Сосновского.
Но Сосновский иногда пугал Гринченко безоглядным радикализмом своих суждений, будто нацелено подстерегал драматическую раздвоенность чувств главного руководителя области. Впрочем, не только Сосновский, а и тот же Лучин, и тот же Добыш, казалось, постоянно испытывали его на излом. Но он для их же поддержки сноровисто уходил из-под их влияния, для чего он должен был извиваться как вьюн, чтобы проскальзывать меж щупальцев спрута, опутывающего все общество.
Он обязан был держать свое влияние на непосредственных помощников, иначе утратит свою власть, и положение, отчего вокруг него окажется не бурлящий кипяток, а остывший кисель на поминках власти. Но ему важно было знать и потаенность мышления в своем рабочем коллективе. И вот сейчас неожиданно проявились откровения мыслей. По тону выступлений он еще раз понял, что подбор помощников он сделал правильный: перед ним сидели единомышленники и дельные работники. Их надо сохранить.
Как бы в подтверждение настороженности Гринченко, Добыш так же заговорил с резким суждением:
— Наше теперешнее государство в лице администрации президента и его правительства под видом политики рыночной свободы и демократии напрочь отказалось не только от крестьянства, а от всего трудового народа, и от низовых структур государства, названных иностранным словом муниципалитеты. Муниципалитеты, как местные органы самоуправления, как вы знаете, предоставлены сами себе, а без финансовой и материальной базы оказались перед своими жителями, нищими и обездоленными, в положении заложников государства. Вместе с ними и мы, представители областной, региональной власти, тоже выставлены в положении заложников, совершенно безвластных по отношению к хозяевам частного капитала, не нажитого, а награбленного у народа. Да и только ли региональные и муниципальные органы власти без материально-финансовой базы? Само государство оказалось без материально-финансовой базы, дающей государству и силу и власть. Вся экономическая база воровски отдана во владение частного капитала, и государственная власть де-факто, как говорят юристы, оказалась в руках олигархов, которые и диктуют и политику, и законы в своем государстве. Народное государство, расстрелянное в октябре 1993 года, скончалось после приватизации народного имущества, в результате которой и создано государство частного капитала, в котором властвуют олигархи. Именно они, властители от частного капитала отделили государство от трудового народа, как не принадлежащее последнему.
Добыш начал говорить спокойно и продолжал речь с напористой убежденностью, как бы стараясь внушить внимательно слушающим товарищам познанную им истину жизни народной. Как ученый экономист, он понял, что жизнь трудового народа олигархический режим так устроил, что отобрал у рабочего народа вместе со всем имуществом половину внутреннего валового продукта и даже неиссякаемый родник государственных доходов — природную ренту, дарованную России суровой природой.
Гринченко тоже внимательно слушал Добыша. Он ценил в Добыше то, что тот в своих суждениях и докладах, обладая аналитическими сведениями, держал себя уверенно, мысли свои излагал логично, формулировал их предельно ясно и убедительно, так что казалось, они всегда у него были заранее обдуманы. Возражения на свои доводы выслушивал молча, но сам всегда высказывался до конца даже тогда, когда его прерывали. С ним в любое время можно было посоветоваться по самым сложным и запутанным вопросам, по взаимоотношениям с Центром.
Сейчас Гринченко при высказывании Добыша о государстве почувствовал себя беспокойно. Ему показалось, что Добыш в своей речи пошел дальше дозволенного, хотя здесь и сидели свои товарищи. Фомченкова никто не опасался за его инакомыслие: преданность деловому товариществу у него была выше его демократического причастия. Гринченко от слов Добыша даже на стуле поерзал и потом попытался возразить:
