— Простите меня, пожалуйста, Татьяна Семеновна, я чем-то напугала вас. Я ничего плохого против русских не имею… У меня самые лучшие подруги были русские девушки… Мы с мужем даже нашим детям дали русские имена… Мы только за одно упрекаем русских: зачем вы выбираете президентом такого плохого Ельцина? Для всех народов России выставляете его во власть.
— Я не испугалась тебя, Фатима, мне страшно стало за тебя, за всех горцев ваших. Не дай Бог, Фатима, по ложности чувства своей обиды на русских вы откачнетесь от русского народа, от России, — погибните вы без русских в нынешнем страшном мире, который лицемерно называют демократическим и свободным. Россия ведь прикрывает вас, как курица-наседка, от всесветной напасти на трудовой люд малых народов. А то, что вы, кавказцы переживаете, так это не от русских, как кажется всем малым народам, а от нашего общего врага — возвращенного в Россию капитализма. Приглядитесь более пристальным взглядом — вся страна, все народы ее в таком разоре, как и Чечня: десятки городов вымирают, обезлюдиваются, тысячи деревень и сел стерты с лица земли, тысячи заводов, фабрик, шахт, колхозов, совхозов разорены, разрушены, разграблены, десятки миллионов гектаров земли брошены в одичание, изничтожаются леса, загрязняются реки и озера. Так что, я еще раз повторю тебе, милая Фатима, Чечня — это наиболее яркий пример издевательства над людьми озверевшего в своей хищной ярости наживы капитализма. А чтобы быстрее извести все народы России, частный капитал поверг всех нас в страшное нищенство, не дает нам возможности трудиться, лечиться, загнал в резервацию наркомании, алкоголизма, заразных болезней. Детей обрек на неграмотность, невежество, беспризорность, молодежь и здоровых, способных к производству людей — на безработицу. Стала зрима картина, где миллионы людей от детей и подростков до стариков бродят по стране в поисках работы или недоеденного кусочка хлеба. Если бы они собрались все вместе, это была бы гигантская толпа беспросветно обездоленных, униженных и обреченных. Обреченные на вымирание люди спасаются бегством за границу. В кошмарный сон погружена вся страна…
Рассказывая о ситуации в стране и о положении ее людей, утративших свое гордое, благородное, советское существование, Татьяна Семеновна, следила за лицом Фатимы и ее черными глазами. Они становились все внимательнее, все чувствительнее к словам Татьяны Семеновны. Потом глаза Фатимы вдруг расширились, округлились, густые, длинные ресницы стали часто хлопать, рот по-детски искривился, а по щекам покатились слезы. И произвольно вырвалось горячее прерывистое рыдание.
Татьяна Семеновна испуганно вздрогнула от этого нервного рыдания. И Петр Агеевич, все время молча и согласно слушавший жену, болезненно поморщился от слез горянки. Татьяна Семеновна, уже давно переставшая оплакивать свое бедственное безработное положение и привыкшая молча переносить свои семейные невзгоды, очень сочувственно отнеслась к слезам Фатимы и стала ее успокаивать, призывать к терпению и к надежде на что-то неожиданно лучшее.
Фатима, казалось, вняла утешениям Татьяны Семеновны, отерла слезы уголком поданного ей платочка и, кривя губы, сказала:
— Вы, пожалуйста, простите мои рыдания. Я вдруг почувствовала с вашей стороны жалость к нам, вроде как родственное соучастие. Там, у себя, в Чечне, я не плакала и тогда, когда родители погибли от бомбежки, и тогда, когда дом со всем имуществом сгорел, и когда в горах спасались, и когда из Чечни бежали, и когда вот в вашем городе под забором попрошайничала, а вот перед вами и разрыдалась. Видно, я почувствовала всю тяжесть всенародного горя и всеобщей беды, и вот под этой тяжестью не выдержала… Однако что же нам дальше делать? Как спастись от голодной смерти, от человеческой погибели? — На этот раз с этими вопросами, лихорадочно блестя глазами, она по-кавказкому обычаю обратилась к мужчине, к Петру Агеевичу.
Вопрос прозвучал слишком категорично, и Петр Агеевич слегка растерялся и помолчал, размышляя, что ответить этой убитой страшным горем женщине? И как? Она, конечно, ждет ответа за свою судьбу личную, а не вообще, ей со своими ребятишками не до общего горя, и он сказал:
— Первое, что надо, так это не доводить себя до отчаяния, не дать опускаться рукам в бессилии, то есть не потерять голову и силу духа.
Поначалу Петр Агеевич говорил тихим голосом, пристально глядя в глаза женщины. Потом продолжал с требовательной настойчивостью:
