Затем они рассказали, как по инициативе партбюро, а потом и партсобрания вопрос о положении на заводе был обсужден на профсоюзном собрании. На партсобрания за забором завода, как известно, руководство не удостаивает ходить, а на профсобрание рабочие принудили прийти, и тут было решено послать в Москву рабочую делегацию, которую по настоянию партийных товарищей возглавил Полехин. Вот так парторганизация, находясь формально за воротами завода, борется за завод, за рабочих и будет добиваться успехов, они уверены в этом. Здесь два козыря у партбюро: во-первых, заставить администрацию замолчать, что рабочие только требуют и не помогают, и этим же рабочие постепенно будут приобщаться к управлению делами завода, а в этом им потребуется такой советчик и помощник как партбюро, и во-вторых, рабочие воочию увидят, что есть первичная организация КПРФ, которая имеет коллективную силу помогать рабочим. И, собственно, она одна и противостоит наступлению на рабочих, знает, как рабочим следует поступить, исходя из конкретной обстановки. Выходит, рабочим не к кому больше прислониться под защиту, кроме как к компартии, стало быть, неизбежно вернется авторитет ее среди рабочих.
Костырин это рассказал с воодушевлением, с нескрываемой радостью и хотел заразить этой радостью и Золотарева, сделать его, если не участником, то свидетелем их добрых и необходимых дел. Петр начинал понимать, что эти добрые дела совершались простыми рабочими, такими же, как он, не для себя лично, — в их делах нуждались рабочие всего завода, и они, осознав это, делали все на добровольных началах, с некоторой личной товарищеской жертвенностью, как, и достойно делать товарищам по классу. И Петр понял, что единственно, чего хотелось партийцам от рабочих, — понимания и поддержки. Ему захотелось как-то поблагодарить этих партийных товарищей своих, одобрить их дела, и он сказал:
— Это вы очень здорово и правильно придумали, и рабочие должны поддержать вас, — и как бы уже видел дела товарищей в более широком развороте, добавил: — Может, так и получится спасти завод, ежели взять его в свои руки.
— А ты что, Петр Агеевич, себя рабочим уже не числишь? — насмешливо спросил Полейкин.
Петр на минуту задержался с ответом, потом с сожалением проговорил:
— Не так ты меня спросил, Кирилл Сафронович, поэтому должен тебя поправить: считал и буду всю жизнь считать себя заводским, а вот числить себя рабочим — это, как видишь, не от меня зависит, тут уж меня лишили такого права, можно сказать, насильно, без моего на то согласия, — и в его голосе невольно прорвалась не только злая обида, а еще какое-то слезное бессилие, — и это у рабочего, поднявшегося в своем рабочем деле до высшего достижения.
— Не робей, Петр Агеевич, — откликнулся Сергутин, — придет момент, и ты обязательно будешь в числе рабочих завода со своей знатной квалификацией. Думаем мы, как возродить завод, всякие зацепки ищем, с рабочими по цехам, по бригадам толкуем — на все готовы. А начнем заводы спасать — спасем рабочий класс. А иначе и жить нельзя, потому как рабочий класс — становой хребет общества, как тот костяк, на котором мясо нарастает.
