Когда его начальник отправился по служебным делам в Петербург, Владимир Федорович немного заволновался, но не слишком. Хотя у Штальберга сохранились связи и знакомства в столице, однако его интересы были далеки от политики, и потому вряд ли можно было ожидать, что какими-то путями до него дойдут компрометирующие Львова сведения. Все же Львов, будучи хорошим психологом (о, жизнь его психологии научила!), внимательно и даже с напряжением следил за поведением своего вернувшегося из поездки начальника. И заметил настораживающие перемены.
Во-первых, Штальберг поздоровался с ним, как показалось Владимиру Федоровичу, намеренно неласково. Получилось это так. Узнав о возвращении начальника, Львов поспешил к нему. Их кабинеты располагались рядом, в бельэтаже. Львов вошел, уже от двери протягивая навстречу Штальбергу обе руки: за прошедшие полгода знакомства отношения у них складывались приятельские; возвращение из далекой поездки предполагало встречу с объятиями и поцелуями. Штальберг сидел за столом, погрузившись в чтение. Он рассеянно и с каким-то странно-отрешенным выражением лица поднял голову от лежащих перед ним бумаг, а потом вдруг левой рукой спрятал бумаги в стол, одновременно снизу вверх протягивая свободную правую руку для рукопожатия и кивая вошедшему на кресло. Пришлось сесть без поцелуев и объятий. Разговор при этой первой встрече получился вполне дружеский, но все ж приветствие подозрительного Львова насторожило.
Далее он заметил еще много настораживающего. Штальберг был как-то слишком взволнован после возвращения. Он как будто недоговаривал важное, как будто таил, сдерживал некую значительную новость внутри себя. Не новость ли это о провокаторской деятельности Львова в петербургском эсеровском кружке? Львов все более убеждался в этой мысли.
И когда в среду, во время званого ужина, Владимир Иванович, рассказывая о петербургских встречах, назвал одно хорошо известное Львову лицо и при этом (так показалось Львову) многозначительно взглянул на него, судьба Штальберга была решена.
Львов, будучи очень умным человеком, умел трезво оценивать обстановку. Однако многолетняя провокаторская деятельность развила до гипертрофических размеров свойственную ему от природы подозрительность. Одного-двух намеков ему было достаточно, чтобы увидеть в человеке потенциальную опасность для себя. Впрочем, опыт подтвердил, что в этих подозрениях он часто оказывался прав. Владимир Федорович решил, что Штальберга следует убрать.
