Ричард Райт
Утренняя звезда
1
Она стояла, приблизив свое черное лицо к запотевшему окну, и раздумывала: когда же наконец перестанет лить дождик? Пожалуй, зарядил на всю неделю! Прислушиваясь, как дождь барабанит по крыше, она следила за бесшумно скользящей полосой желтого света - прожектором на далеком Мемфисском аэродроме. Он то и дело прорезал дождливую тьму, на секунду замирал над ее головой, словно сверкающий меч, и пропадал снова. Она озабоченно вздохнула - Джонни-Бой день-деньской месит грязь, а башмаки-то у него худые... В окно ей видны были черноземные поля, уходившие далеко во тьму. Почва уже не вбирала дождя: повсюду стояли лужи. Зевая, она пробормотала: "От дождя и вред и польза. Либо всходы поднимутся, либо сгниют в воде, как в могиле". Ее руки были спокойно сложены на животе, от кухонной жары на лбу выступила легкая испарина. В плите тихонько потрескивали дрова, овощи в горшке закипали, и время от времени слышалось негромкое бульканье.
"Мог бы поручить кому-нибудь другому бегать под дождем. Другие сделали бы это не хуже. Да где там! Разве Джонни-Бой доверит кому-нибудь свое дело? Непременно надо самому..."
Она взглянула на груду влажного белья в цинковой лохани. Ну ладно, пора за работу. Повернувшись, она прихватила утюг толстой, в несколько раз сложенной тряпкой, быстрым движением коснулась его смоченным слюной пальцем. Накалился! Нагнувшись, она выхватила из лохани синюю рабочую блузу и встряхнула ее. Выпрямившись, она быстро и ловко перехватила утюг правой рукой, левой достала кусок воска из жестянки и провела им по днищу - воск зашипел, как масло на сковороде. Теперь она уже ни о чем не думала; ее руки машинально двигались, выполняя привычный трудовой обряд. Расправив рукав, она водила по нему взад и вперед горячим утюгом, пока влажная ткань не стала жесткой. Она вся ушла в работу, и сама собой с ее губ сорвалась и зазвучала песня далекого детства:
Он - лилия долины, он - утренняя звезда,
Он первый среди многих и светоч моей души...
Налетел ветер и обдал окно дождем. Пора бы Джонни вернуться домой к ужину. А хорошо, если б Сэг тоже вернулся сегодня! Как в старое время. А может быть, он скоро вернется. В письме, что она получила от него на прошлой неделе, были слова: "Не оставляйте надежды..." Что ж, будем надеяться. Тогда оба сына, Сэг и Джонни-Бой, опять были бы с ней.
Невольно вздрогнув, она перестала водить утюгом и замерла, прислушиваясь. Но слышен был только убаюкивающий шепот дождя. Э, что толку так нервничать. Вечно я тревожусь перед этими собраниями. Напугана с тех пор, как Сэга арестовали. Она услышала тиканье часов и взглянула на них. Джонни-Бой опаздывает на целый час! И устал же он, верно, таскаться по этой грязи... Но это еще был не настоящий страх, скорее, это чувство было похоже на тяжелое раздумье, чем на страх; казалось, она прижимает к себе страшную явь, ощущая ее острые режущие тело углы; будто подставляет руку под ледяную струю в морозное зимнее утро.
Она водила утюгом все быстрее, словно работа могла отвлечь ее от тяжелых мыслей. Но разве могла она забыть, что Джонни-Бой ходит по этим мокрым полям, собирая черных и белых коммунистов на завтрашний митинг? Как раз на этом деле и поймал шериф Сэга, избил его, чтобы дознаться, кто его товарищи и где они. Бедный мальчик! Они его, должно быть, избили до полусмерти. Но, слава богу, он ничего не сказал. Мой Сэг не какой-нибудь неженка. Всегда был смелый.
Это случилось год назад. И теперь каждый раз перед такими собраниями прежний страх возвращался к ней. Она водила утюгом, и перед ней вставали вереницей дни тяжелого труда; дни, когда она стирала и гладила, чтобы Сэг и Джонни-Бой были сыты и могли заниматься партийной работой; дни, когда она носила стофунтовые узлы с бельем на голове, шагая по полям и в дождь, и в сушь. В то время ей нетрудно было носить стофунтовые узлы, старательно уравновесив их на голове и привычно ступая по рядам кукурузы и хлопка. Только в тот раз узел показался ей тяжелым, когда она узнала, что Сэг арестован. В то утро она возвращалась домой с узлом на голове, опустив усталые руки, шла медленно, не глядя по сторонам, а Боб, товарищ Джонни-Боя, окликнул ее с другой стороны поля, подошел и сказал, что шериф арестовал Сэга. В то утро узел показался ей тяжелым, как никогда.
И с каждой неделей жить становилось все тяжелее, хотя она никому об этом не говорила. Становилось все тяжелее поднимать узлы с бельем, утюги, лохани с водой, всю спину у нее разламывало, и работа отнимала куда больше времени, чем прежде, а все потому, что Сэга взяли, а скоро, может быть, возьмут и Джонни-Боя. Чтобы заглушить боль и тревогу, переполнявшую сердце, она стала напевать мелодию, потом зазвучали слова:
Он со мной идет рядом, он со мной говорит,
Говорит мне, что мы его дети.
