Женька Крупицын сбегал домой, принес шелковую рубашку-безрукавку. Он мигал глазами и выпячивал губы.
— Модерн бобочка, голландская. Только матери моей не скажи… Да брось ты в самом деле. Может, и во мне все нарушено. Меня батька завтра на работу определять поведет, а я ничего, я держусь…
Потом собрались соседи. Они вошли осторожно, стали полукругом у оттоманки.
Володька лежал лицом к стене. Он смотрел на портрет матери. Глаза у матери были ласковые и немного тревожные. Под портретом висели отцовские грамоты.
— Ты не убивайся, сынок, — мягко начала Марья Ильинична. — Мы тут подумали вместе, а ты уж сам решай.
— Хочешь ко мне на стройку, — без обиняков предложил ее муж. — Крупноблочные дома ставить.
— К нам на автобазу, — пробасил отец Борьки, — в моторный цех.
— К нам можно, слесарем-сборщиком, — всхлипнула Борькина мать, не договорила и вышла из комнаты.
— Я тоже могу посодействовать, — осторожно двинув стул, предложил Крупицын. — Исследовательский институт. Работа полуинтеллектуальная, творческая… Вместе бы с Евгением.
Володька повернулся и сел, упершись руками в валик. Все заметили, что шея у него тонкая, волосы давненько не стрижены и без слез, прямые, как луч, глаза.
— Я на Адмиралтейский, сварщиком.
Все посмотрели на Глеба.
Глеб уселся рядом с Володькой, обхватил его ручищей за плечи и сказал:
— Правильно. Полный порядок.
Мать Борьки Брыся принесла из кухни винегрет, картофельное пюре с котлетой и кружку молока.
Потом все ушли. Борька Брысь потоптался и ушел тоже. Он понимал, что Володьке необходимо остаться одному. Но сидеть дома не было никакой возможности.
Борькины мать и отец доставали из шкафа майки, рубашки, полотенца. Отец готовился к поездке в казахскую степь. Рубашки размером поменьше мать откладывала в сторону, и Борька знал, кому они предназначены.
Марья Ильинична сидела за швейной машинкой, перешивала Глебовы морские брюки и суконку.
Борька не выдержал, зашел в Володькину комнату.
Володька лежал на оттоманке, а посреди комнаты расхаживал муж Марьи Ильиничны. Он говорил:
— Хорошо, что ты отцовскую специальность выбрал. Профессия важная. Хорошо, что сварщик Глухов… — мастер-строитель поперхнулся и заговорил горячее.— Но я тебе разъясню: напрасно ты строителем не захотел. За строительную специальность агитировать трудно. Она вся на ветру, под дождем. Мороз также. Но ведь и солнца полное небо… Любой строитель, архитектор будь или подсобник, они авангард в обществе… Что проистекает? Строитель закладывает фундамент не только, скажем, для дома. А еще и для новых человеческих отношений. Ты сообрази. К чему, например, иные стремятся? Персональную стиральную машину, персональную плиту, персональный счетчик, персональный телевизор, персональную библиотеку. Прочитал книгу, и стои́т она, а то и не читанная стоит, пыль собирает. А он все себе, все для себя. Загородится собственностью — не вздохнуть — и млеет. И на работу уже ходит с досадой. Ему бы дома посидеть, собственностью полюбоваться… — Мастер-строитель остановился перед Володькой.
— Теперь подумай, если строитель возведет такой дом, где библиотека для всех — читай. Столовая в лучшем виде — диетические супа даже. Прачечная по последнему слову стиральной техники, и без очереди. Санпункт при доме. Общая гостиная-салон на каждом этаже. Телевизор в салоне во всю стену. И у каждого, конечно, квартирка сообразно с количеством членов семьи… Как в таком доме люди жить станут?
— При коммунизме все на кнопках будет, — ответил за Володьку Брысь.
— А ты молчи, кнопочник. — Мастер сердито шевельнул бровями. — Если тебя при коммунизме выдрать потребуется, на какую кнопку нажимать станем?
Борька протестующе шмыгнул носом.
Мастер одернул домашнюю куртку, вытащил из вазы ромашку и сказал, расправив на ней лепестки:
— Строитель должен в деталях представлять, что за здание он возводит. Обязан… А ты говоришь.
Володька ничего не говорил. Он спал.
Мастер тихонько подтолкнул Борьку к дверям. На пороге он обернулся, посмотрел на будильник. Впервые за много лет стрелка будильника опять стояла на шести.
Ночь над городом прозрачная и голубая. Ночь отражается в море стальным блеском и будто звенит.
Море всюду. Оно рассекло город реками, рукавами, каналами. Оно натекает в улицы розоватым туманом, напоминает о себе криком буксиров и грохотом якорей.
Город не спит.
Мосты размыкают тяжелые крылья, пропуская суда. Электрические искры тонут в мокром асфальте. Мимо дворцов и скульптур идут караваны машин. Лязгают стрелки железных дорог.
Город велик.
Как годовые кольца у дерева, нарастают вокруг центра кварталы жилых домов. Самые молодые, самые мощные поднялись на окраинах. Улицы здесь зеленее и просторнее. Пахнет свежестью. За домами горизонт, небо. Окраины похожи на открытое окно, в которое врываются утро и ветер.
Здесь заводы.
Здесь возникает могучая энергия времени.
Время торопит.
Время говорит, — пора.
Утром Борька Брысь, как всегда, проснулся со взрослыми.
Володька Глухов и Женька Крупицын уже стояли у раковины.
— Ты обожди, — остановила Борьку Женькина мать, — не лезь. Видишь, люди торопятся.
