Грузовик опять рванулся вперед, но Корней уже не отставал. Мишка переругивался с шофером, пока тому не надоело. Шофер снова остановился.
— Докуда вы будете мне мешать ехать? Чего вяжетесь?
— Куда ты, туда и мы, пока накладную не покажешь! — сказал Корней.
— Мне ехать не близко, — вытерев рукавом вспотевший лоб, шофер кивнул вдаль. — А накладной у меня нет. Так просто…
— Кому везешь без документа?
— А я знаю, поди?
— Все-таки?
— Ей-богу ж, ребята, не знаю сам. Вожу и вожу. Вот последний рейс делаю. Сегодня конец. Свои рейсы на стройке я отрабатываю. А это так!..
— Леваком?
— Хотя бы и леваком! За это ответить могу. Внеурочное время. Бензин мой. Подработать надо. А мужик не скупой попался.
— Валов?
— А я знаю? Кажись, так. Накладную у себя оставляет, мне пропуск и валяй.
— Куда хоть возишь-то?
— Сказал же, в деревню. Там «дикарская» бригада у меня принимает. Дом строят по подряду.
— А кому?
— Да знаю я, что ли? Вот привязались! Мое дело возить.
— Дурак ты! — выругался Мишка. — Не знаю, не знаю… Чучело!
— Так я ж подработать…
Мишка для гарантии забрался в кабину, шофер поехал дальше, Корней пристроился в хвост, не отставая.
Ехали они долго, затем свернули от тракта в сторону. Деревня оказалась на бойком, ходовом месте, богатая. Новые дома. Крыши под железом. В стороне, за огородами, скотники. Силосные башни. Мастерские.
С окраины, в конце улицы, стоял уже выстроенный, обрешеченный, но еще не закрытый особняк на пять комнат. Достраивалась веранда. Шофер подогнал машину, открыл борта и сбросал кирпич у ограды.
— Вот сюда и вожу. Кто строит, не мое дело. Строят, значит, собираются жить.
Корней разыскал, где, живет председатель поселкового совета. Тот был в поле. Ждали его весь день. Когда тот появился, почесал в затылке:
— Валов какой-то. Попросил место. Жить собирается.
— Какой-то! Это не какой-то! — сказал Корней.
В Косогорье они вернулись уже в сумерках. Мишка соскочил с мотоцикла возле общежития. Корней у своих дворовых ворот посигналил.
— Где ты запропастился-то? — заторопилась открывать ворота Марфа Васильевна. — С утра жду! Ай, случай какой?
— Да, мотор отказал, — соврал Корней, не смущаясь. — Так на дороге и дневал. Голодный, как пес! Накормила бы поскорее…
— Рыба, небось, пропала?
— Солнышко ведь.
— Побилась-то, господи, будто кто толкушкой толок. Такое добро пропало.
— Свинье скорми.
— Ах ты, господи! Придется свинье!
Навалились на Марфу Васильевну заботы и неудачи одна за другой. В стайке, обожравшись испорченной рыбы, тоскливо стонал хряк. Вызывать ветеринара из города было убыточно. Она сама изготовила отвар из рвотной травы, вылила его в глотку хряку и тем временем упустила из виду пеструю курицу. Курица неслась первый сезон, от гнезда в сарайке отказалась и теряла яички походя. Нашлась лишь в огороде.
— Опять где-то, проклятая, сбросила, — щупая своевольную курицу и хлопнув ее по ногам, разозлилась Марфа Васильевна. — Пропасти на тебя нету!
А у изгороди, с той стороны, встретилась соседка, старуха Чермянина. Прямо-таки на виду у Марфы Васильевны подняла она из крапивы свежее яичко и сунула себе в подол.
— Нехорошо, ай нехорошо поступаешь, суседушка! — упрекнула ее Марфа Васильевна. — Постыдилась бы! Яичко-то ведь от моей курицы!
— Да бог с тобой, Марфа! — отмахнулась старуха. — Это наше яичко! Эвон еще и Белянка от прясла не ушла.
— Про Белянку не знаю, но яичко подай сюда!
— Поди-ко, тебе своего добра мало!
— Ты мое не считай! Чужое не возьму!
— Так я к тебе за прясло тоже не лазила.
— У курицы ума нету. Она не разбирает, небось, где моя сторона, где ваша! Сама я видела, как она тут, за вашим пряслом, в назьме копалась. Так что отдай, не гневи бога!
— И не подумаю даже! — отказала старуха. — По всем приметам яичко мое! Белянка наша завсегда яички кладет крупные и чуток их примарывает.
— Так подавись…
— А ты лопни!..
Так и поругались. Марфа Васильевна даже толком не запомнила, чего наговорила в гневе старухе Чермяниной, а та, со злости, мазнула ее яичком в спину и испортила новую кофту.
Кофту Марфа Васильевна постирала и вывесила сушить, пошла за сменой, а в сундуке моль! И на углах, и на дне — повсюду белые личинки, паутинки да источенная молью шерсть! Не помог и нафталин!
Пришлось все дела бросать, наскоро опорожнять сундук, комод, гардероб и диван, шкаф и чемоданы, да все это вытаскивать во двор, на веревки, прокаливать на солнце.
Только занявшись переборкой наглядного свидетельства своих трудов, она мало-помалу пришла в себя.
Вообще, при некотором исключении, вещи ее всегда угомоняли, делали даже счастливой, возбуждали веру в бога, в Евангелие и приводили к негласному покаянию. Они, как полагала Марфа Васильевна, представляли состояние, оценивались в определенную стоимость и назначались в наследство. Его размер, в свою очередь, выражал степень великодушия самой Марфы Васильевны, уверенной, что чем больше этот размер, тем он угоднее богу, тем выше ее заслуги перед потомством.
