— Ты в следующий раз меня не неволь. Трудно мне… Это ведь не корову на базаре покупать. И тебе тоже неловко. Вот сейчас надо идти мимо Чиликиных, Корней увидит, будешь иметь неприятности.
— Хуже ничего не случится, — тряхнула головой Тоня. — Пусть увидит…
Она сама напросилась плыть в лодке за камышом и все время говорила о том, что случилось между ней и Корнеем.
Пока трудно было отличить, где у нее кончалась обыкновенная обида и где начиналось осознанное чувство отчуждения. Да и отчуждение ли?..
Якову хотелось ее как-то ободрить, поддержать, чтобы она легче и спокойнее переживала случившееся, не придавала большого значения тому, что произошло. Или же объяснить ей ту немыслимую жизнь, в которую она собиралась войти. Но он в продолжение всей поездки понуждал себя сдерживаться, понимая, что любое вмешательство будет изменой самому себе. Он был бы неискренним. Сказать ей, будто она поступила правильно? Но если она сама ищет и надеется, что поступила неправильно, сгоряча? А если подтвердить ее правоту — огорчится, и тогда будет для нее еще хуже. Начать расписывать Корней, подкрашивать его, подмалевывать, подсказывать Тоне мысль о примирении с ним, — этой возможности Яков для себя не допускал. Или же обругать Корнея, выставить только скверным, только таким-сяким, недостойным ни любви, ни сочувствия, иначе говоря, вбить клин между ним и Тоней, но это было бы попросту позорно не только перед Тоней и перед Корнеем, а более всего перед своей собственной совестью.
— Да, ты зря меня впутываешь в эту историю, я не могу быть судьей, как не могу быть попом, чтобы простить все грехи, — сказал он, рассчитывая, что Тоня его поймет. Кроме того, он еще продолжал сомневаться.
— Ведь ты Корнея любила…
— Хотя бы!.. — гордо вскинула голову Тоня. — Что это меняет?
— Значит, все пройдет, «как с белых яблонь дым».
— Дым уже прошел, — ответила она со значением. — Сколько можно блуждать в потемках?
— Надо ведь любить не только праздничного, но и будничного, — немножко упрекнул Яков. — Какой он есть…
Продолжать он не решился, понимая, что все-таки покривил душой и преподнес ей совсем не то. Человек должен быть не праздничным и не будничным, а всегда обыкновенным, самим собой.
— Уж не собираешься ли ты Корнея оправдывать? — строго спросила Тоня.
— Пожалуй…
Оправдывать Корнея ни перед кем, тем более перед ней, он не стал бы, но иного выхода сейчас, в эту минуту, когда она так настойчиво требовала ответа и к чему-то стремилась, у него не было. То, что он уже успел ей сказать, было все-таки ближе к правде.
— Ты что-то слишком переоценила.
— Например, что же? — явно недовольно спросила Тоня.
— Так могло случиться с любым из нас. Возможно, Корнею хотелось побыть с тобой, и на зимник сбежалось много народу. Так или иначе Наташку спасли бы. Вот если бы Корней оказался один, и кроме него поблизости не нашлось бы никого, и он оставил бы Наташку погибать, ты, несомненно, оказалась бы права, а его пришлось бы даже судить. Но ты не считаешься с такой возможностью, ты слишком к нему придирчива, словно он мог что-то сделать и не сделал, а из-за этого пострадал весь мир.
Это ее не убедило и не успокоило.
— Мир не пострадал. Только одна я. Корней мог не лезть в скважину, как ты. Он мог вообще ничего не делать, но как он посмел уйти, когда я его так просила?..
— Ты «так просила», а он ушел, — улыбнулся Яков.
— Да, вот именно просила.
— Ты его не спрашивала: почему? Ведь не струсил же он!
— Для чего спрашивать! Разве чужое несчастье его может тронуть?..
Яков помолчал, собираясь с мыслями. Ему по-прежнему было тяжко и неприятно обсуждать столь сложную ситуацию. Если бы он сам не любил Тоню…
— Так он может в трудную минуту и меня бросить, не все ли ему равно! — горько скривив губы, сказала она. — Вдруг я ослепну, оглохну, сделаюсь калекой или состарюсь прежде времени.
— Заранее хочешь себя оградить, — пошутил Яков.
— Избежать обмана.
— Так постарайся разобраться во всем сама. Что иное я могу посоветовать? Мы с ним выросли на одном переулке. Даже были немного друзьями. Парень он часто непостоянный: то уступчивый, то упрямый…
— Ну, продолжай! — потребовала Тоня.
Она понурилась, дожидаясь.
— А дальше ты знаешь сама… — уклонился Яков.
Было нечестно охаивать за глаза. Он предпочел бы все-таки говорить с Корнеем лицом к лицу.
— Любовь — не вещь, ее не отнимешь!
Тоня еще подождала и совсем притихла.
— Ты все еще его любишь, — досказал Яков.
Иначе он утешить не мог.
Тоня повернулась к нему и благодарно улыбнулась.
У ворот двора она положила весла и пошла дальше, к своему общежитию.
Яков постоял немного, а Тоня все шла и шла быстрыми шагами.
Она и не собиралась жить в семье Корнея, в его наглухо закрытом дворе. Ей хотелось построить свою семью, как у всех хороших людей, где не считают рублевки и вещи, а уважают, любят и доверяют друг другу. У нее рано не стало матери. Отец вернулся с войны без правой руки. Оставшись вдовым, загулял и запил. Потом появилась в их деревенской избе другая женщина, мачеха. Она-то и посоветовала Тоне отправиться в город, в ремесленное училище.
