— Значит, я ненормальная, — оборвала Адельхайда, — и ты, к слову, тоже, если уж до сей поры толчешься возле меня.
— Потому что ты без меня пропадешь, — убежденно ответила та, отступивши, и, окинув ее лицо придирчивым взглядом иконописца, поджала губы. — Ужас.
— Спасибо, — покривилась Адельхайда, повалив зеркало отражением вниз. — Очень приятно иметь такую поддержку.
— Кстати, сколько еще принц будет пребывать у Хауэра? — поинтересовалась Лотта, снова поставив зеркало в прежнее положение; она нахмурилась.
— Это совсем не «кстати». Что у тебя на уме?
— Император выпросил у Сфорцы майстера Гессе, стало быть, и он там… Я вдруг подумала: после знакомства с наследником — интересно, пригласят ли его в Карлштейн? Ты здесь, как я понимаю, задерживаешься…
— И что?
— Мне казалось, тебе есть о чем с ним поговорить…
— Не о чем, — отрезала Адельхайда коротко, и напарница, помедлив, дернула ее за ухо, повернув лицом к свету:
— Ну и дура. Сядь ровно.
Так, пытаясь сгладить последствия мучительных раздумий и бессонной ночи, она пробыла в качестве малевального холста не меньше четверти часа; старания Лотты, однако, вряд ли были кем-то оценены — обитатели улья, на который Карлштейн стал еще больше похож наступившим утром, не видели друг друга и не замечали никого. Лишь Рупрехт фон Люфтенхаймер, как всегда учтивый с давней приятельницей отца, уже за воротами, когда немалая процессия готова была отправиться в путь, подъехал к ее повозке, дабы осведомиться, не требуется ли чего госпоже фон Рихтхофен.
Суета и шум так и не утихли до конца еще долго, пока вытягивалась и выстраивалась движущаяся по дороге вереница повозок, лошадей, мулов и осликов. Рудольф сидел в седле впереди, окруженный охраной, где-то чуть поодаль виднелась повозка, в которой устроилась Элишка; соскучившиеся в замке далматины, отпущенные на волю, уже через полчаса этого неспешного путешествия начали гоняться взад и вперед, проскальзывая под днищами повозок, уносясь в сторону и возвращаясь, чтобы снова сорваться в бег. Лотта попыталась снова завести разговор о безрадостном будущем одинокой старой девы, которая на самом деле не такая уж и одинокая и которой, вообще-то, есть для чего и для кого жить, однако разговор сей был снова и безоговорочно прерван. Два беспечных, как всегда, приятеля наследника затеяли было скачки наперегонки, тем взбаламутив собак еще больше, однако спустя четверть часа бессмысленное мельтешение прискучило и тем, и другим, и спустя еще час вокруг повисла тишина, нарушаемая лишь редкими разговорами, храпами животных и скрипом телег и повозок. Обыкновенно раздражающий звук сегодня казался неприхотливой монотонной музыкой, и когда она внезапно стихла, Адельхайда, открыв глаза, поняла, что проспала все те шесть с лишним часов, что заняла дорога до Праги.
Старый императорский замок, в котором водворился Рудольф с самыми приближенными, все еще пребывал местами в состоянии вечного ремонта (который будет длиться, наверное, столько же, сколько и бесконечное возведение собора святого Витта чуть в стороне от него), прочие же разместились в Градчанах, несколько обезлюдевших с года смерти Карла. Рудольф, в отличие от отца, в пражском замке бывал редко, и прежней нужды в большой обслуге городского имения уже не было, и теперь основным населением пражской окраины были каменщики, мастера, художники и прочие представители ремесел, наиболее потребных в замке и соборе на данный момент. Учитывая факт, что ремонт тянулся уж не первый год, а пришлые мастера были живыми людьми с вполне понятными потребностями, какая-то часть обитателей Градчан так наверняка этой частью и останется, приумножив городское население…
Суета, столь раздражающая Адельхайду в Карлштейне, преследовала и теперь: даже сюда, в комнату замка, доносился городской шум, еще более возбужденный, чем обыкновенно. Гостиницы и постоялые дворы занимались будущими зрителями и участниками, запоздавшими и прибывшими на турнир в последний день приготовлений; местные мальчишки шатались по улицам, подкарауливая оных участников и громко обсуждая тех, кто пришелся им не по вкусу и от кого нельзя было получить вдогонку слугу или оруженосца с нарочитым указанием драть острякам уши, и столь же громогласно выказывая восторг теми, кто им приглянулся.
