— Не знаю, — ответил боец просто. — Надеюсь, что просто убили. Единственное, что я могу вам сказать, майстер Гессе, единственное, что вы от меня услышите — слушайте. Мне было сказано, что, если я не сделаю то, что должен, если попадусь — они узнают об этом. Как? Не имею ни малейшего представления. Эти люди знали, о чем я думал, говоря с ними, и слышали, что говорила мне моя жена, расставаясь со мной — там, где вокруг не было и не могло быть ни души. Поэтому я им верю. Поэтому знаю: все, что можно, я уже потерял. Службу, жизнь, семью, честь, душу. Чем вы можете мне пригрозить? Что можете пообещать? У вас ничего для меня нет. Поэтому и у меня для вас тоже нет ничего.
— И какой теперь смысл в молчании, если все так, как ты говоришь?
— Не тратьте на меня свое время, — снова отвернувшись, тихо выговорил Йегер. — Больше я не скажу ничего, и все ваши ухищрения, майстер Гессе, бессмысленны. Пошлите лучше донесение наверх и увезите наследника отсюда.
— А ведь увезут и тебя, — заметил Курт, — об этом ты помнишь? Ты сказал, что мне нечем на тебя надавить… А мне кажется, есть. Ты потерял семью? Я не знаю, как именно они взяли тебя под контроль, что именно произошло и как ты им поддался, но — положим, так. Ты потерял службу; да, не поспоришь. Душу… Не тебе о том судить. Жизнь и честь? Вот они действительно потеряны. Ты ведь помнишь, что следует за деяниями, подобными твоим? Конгрегация очень ревностно относится к тому, как и что о ней думают. И когда в нашей среде появляются предатели, мы это не скрываем, мы говорим об этом открыто, судим гласно и караем показательно, чтобы все знали: мы не будем выгораживать тех, кто предает наше служение. А ты помнишь,
Йегер посерел, сжав губы, напрягшись, однако так и остался сидеть молча, вновь уставившись в дальний угол комнаты. В тишине протекли долгие несколько секунд, прерванные негромким:
— Что?
Курт неспешно обернулся к Фридриху, напряженно смотрящему на связанного бойца, и, помедлив, уточнил, не упрекнув наследника за вмешательство:
— Вы видели когда-нибудь, как лишают рыцарского звания, Фридрих?
— Слышал, — отозвался тот, невольно скосив глаза на дверь, за которой остался фон Редер; Курт кивнул:
— Ему предстоит нечто схожее. Знак снимут и отправят в перековку; Сигнума с его номером больше не будет никогда и ни у кого. Печать срежут. Так он перестанет быть одним из нас. Его будут судить как подданного трона и преступника, а поскольку совершенное им — преступление чрезвычайное, ему грозит смертная казнь.
— Какая именно?
— Покушение на особу королевского дома, — перечислил Курт ровно, — и предательство. За первое — вы знаете: четвертование, за второе — повешение.
— И… — выговорил наследник с усилием, — что будет избрано?
— То и другое вместе. Если прижечь раны, он доживет до петли. Мерзкая и позорная смерть.
— И он… — начал Фридрих и запнулся; мгновение он сидел неподвижно, борясь с внезапным порывом, и, наконец, поднялся, прошагав вперед и остановившись напротив Йегера. — И вы, зная это, сделали то, что сделали? Почему? Я вызываю у вас такую ненависть? Я настолько вам неприятен, что вы решились на это, невзирая на такой риск?
— Вы здесь ни при чем, — тихо ответил зондер, все так же глядя в сторону. — У меня нет к вам ненависти.
— Я ни при чем? — переспросил Фридрих. — Вы стреляли в меня, Хельмут! Вы убили моего телохранителя. И я ни при чем?
— Мне жаль вашего человека, — по-прежнему не поднимая глаз, отозвался тот. — Я не хотел его смерти.
— Да, вы хотели моей. Почему? Что я такого успел сделать за свою короткую жизнь?
— Вы ни при чем! — повысил голос тот, вскинув голову, и, столкнувшись со взглядом наследника, осекся, но глаз не отвел, повторив снова, тщательно выговаривая каждое слово: — Вы — ни — при — чем. Я не один год служил Конгрегации, трону, вашему отцу, Империи! Ни разу во мне не зарождалось сомнений, и я никогда не сделал бы ничего подобного, если б не угроза моей семье!
— Кто? — спросил Фридрих настойчиво. — Кто может угрожать всерьез родне бойца зондергруппы? Кто может быть настолько опасен, что вы предпочли подчиниться им, а не призвать на помощь Конгрегацию, которая защитила бы вас, защитила бы их?
— Никто бы их не защитил! — повысил голос Йегер. — Мои жена и ребенок похищены, и где они теперь, не знает никто!
— И вы полагали, что вам их вернут живыми, если вы убьете меня?
— Я… — проронил Йегер и запнулся, снова опустив глаза. — Я не знаю, — устало отозвался боец. — И теперь это не имеет значения.
— Имеет, — возразил Фридрих убежденно. — Если есть надежда отыскать вашу семью — мы должны попытаться. Если же нет — отомстить. Или вы хотите, чтобы люди, лишившие вас жены и ребенка, и впредь безнаказанно топтали землю?
— Не имеет значения, чего я хочу. Так будет.
