Разумеется, никакой жеребьевки не было. Разумеется, все было устроено так, чтобы именно и только Свинаржец стал соперником Императора в этом состязании — именно потому, что соперником ему наместник Ауэрбаха никогда не будет. Надразумная, непрошибаемая преданность давнего друга юности своему правителю, из-за которой он и был сослан подальше из Карлштейна, не позволит Борживою на глазах у сотен подданных вышибить из седла наземь правителя Германии, Богемии и прочая. Рудольф наверняка все еще был способен кое-что показать и вряд ли проиграл бы даже в честном поединке… но «вряд ли» — это все-таки не «точно», а от случайностей не убережен никто. Сегодня же требовалась только и исключительно победа, и победа не над безвестным, но родовитым юнцом, не над прославленным ветераном, любимцем многих. Давний приятель юных лет подходил как нельзя лучше — обиженным не уйдет никто; Рудольф получит уважение подданных, подданные — отличное зрелище и удовольствие лицезреть удалого воина, а не стареющую развалину, каковой выставляют Императора недруги, а Борживой испытает чувство удовлетворения от того, что поспособствовал возвышению друга и короля…
Глашатай покинул свое место; возня на ристалище стала понемногу затихать, свежий песок, скрывавший кровавые пятна, сиял на солнце желтыми пятнами — поле вновь было готово принять героев этого дня. Крики и шум в толпе тоже чуть поутихли, но всеобщее волнение уже не унималось; на трибунах высоких гостей тоже царило оживление.
«Отлично», — мысленно констатировала Адельхайда, слушая доносящиеся до нее обрывки разговоров и коротких замечаний. Приглашение ауэрбахского ландсфогта на это празднество и оказанная ему честь заткнут рты тем, кто начинает поговаривать о разладе в рядах императорских сторонников и распускать слухи о том, что бывший любимчик впал за излишнее рвение в немилость, а раз это приключилось со столь близким Императору человеком, то может случиться и с кем угодно другим, а стало быть, служить Его Величеству вообще небезопасно…
— Госпожа фон Рихтхофен…
Адельхайда, обернувшись, вопросительно посмотрела на стража, который должен был находиться в пяти шагах отсюда — там, где солдаты заворачивали всякого, подступившего к местам почетных гостей, не будучи одним из них.
— Госпожа фон Рихтхофен, — повторил страж неуверенно, кивнув за спину. — Прошу меня простить, если я что-то не так понял и поступаю неверно… Вам просили передать записку.
— Записку? — переспросила она, удивленно приподняв брови, когда солдат подал ей аккуратно сложенный клочок бумаги. — Кто передал?
— Девушка, — пояснил тот, помявшись. — Простолюдинка. Она просила пропустить ее, я, разумеется, запретил ей, и она попросила передать вам это. Я было не хотел, но девица сказала, что это важно. Для вас.
— О, — будто бы припомнив нечто и придав лицу как можно более игривое и беззаботное выражение, согласилась Адельхайда с улыбкой. — Ах, вот что… Да, да. Действительно, я ждала очень важных новостей… Спасибо.
Страж бросил на переданное им послание любопытствующий взгляд и, помедлив, кивнул и отступил.
— Что такое? — чуть слышно поинтересовалась Лотта, когда солдат ушел; Адельхайда исподволь огляделась, пряча клочок бумаги в кулаке, и, не найдя направленных на нее взглядов, осторожно развернула, опустив руки на колени.
Ровным, почти книжным почерком на серой бумажной поверхности было выведено всего несколько слов:
— По какому делу? — понизив голос, уточнила Лотта, хмурясь. — По делу с картой? По архиепископу? Или… И почему на «ты»? Кто-то, кого ты знаешь?
— Ни малейшего представления, — так же тихо отозвалась Адельхайда, сунув записку в перчатку. — Никто из моих не искал никакой информации, и уж тем более я не ждала ничего от кого-то постороннего.
— Пойти с тобой?
— Через полминуты, — согласилась она, бросив взгляд вокруг; на их трибуну никто не смотрел, соседи были поглощены обсуждением предстоящего поединка, и Адельхайда, помедлив, осторожно поднялась и попятилась. — К нам не подходи, кто бы там ни оказался. Встань в стороне и наблюдай.
