— Все просто, — улыбнулась Адельхайда легкомысленно. — Это не только книга о допросах, это книга о подходе к рассмотрению человеческих мыслей и мотивов, поступков и их обоснований. Надо лишь посмотреть на поведение конкретного инквизитора, потом покопаться в памяти и подобрать соответствующее его действиям высказывание Майнца. Если такие совпадения часты — стало быть, данный инквизитор следует заученным указаниям. Практика показывает, что таково большинство из них; и даже когда они поступают по-своему — на поверку выходит, что и это тоже имеет соотнесение с каким-либо из выводов Майнца. К слову, поступки большинства простых людей также довольно легко раскладываются на части, если сверяться с его трудами. Великий, уникальный был человек… Ну а теперь, Ваше Величество, к делу. Расскажите, о чем вы беседовали с господами конгрегатами, каковы новости, есть ли подвижки, что произошло на самом деле этой ночью на улицах Праги? Ибо в одном я им не солгала: дамы в самом деле напуганы. Я говорю «дамы», хотя ваши рыцари тоже из последних сил удерживают себя в рамках и, боюсь, впрямь могут поверить в то, что избавлением от Дикой Охоты они обязаны подгоревшей свинье.
— А вы полагаете, что в такой мысли нет и доли вероятности, госпожа фон Рихтхофен? — тихо уточнил Император, и она нахмурилась:
— Итак, с вами, как я вижу, говорил Рупрехт… И вы что же — восприняли всерьез его слова?
— Помните, я говорил вам, что не втискиваюсь в рамки принятых представлений о «современном цивилизованном человеке»? — так же негромко вздохнул Рудольф. — Искусством есть вилкой я овладел, но стать всецело христианином, таким, как хотят конгрегаты, у меня не выходит. Если б все было, как в Писании — падали бы демоны к ногам священников, сгорали бы идолы от прикосновений святых… да и если б видел я этих святых… быть может, верил бы крепче и не думал бы о непозволительном.
— Дед, — коротко и недовольно выговорила Адельхайда. — В нем все дело. В вашем деде и венисе.
— Я вижу, что есть какие-то силы не только у святых икон, не только у Креста, — продолжил Рудольф по-прежнему тихо. — И я знаю, что Дикая Охота — она не пришла к нам с христианством, она была на нашей земле всегда. И всегда были… должны были быть какие-то средства защититься от нее у наших предков. Какие, я не знаю, но почему не такие?
— Потому что никак от нее не защищались, — терпеливо, словно ребенку, сказала Адельхайда. — От нее прятались. Бытовало поверье, что от Охоты можно спастись, просто отвернувшись от нее — кто ее не видел, с тем ничего не случалось. Где-то считалось, что неважно, видел ли ее кто или нет, да и с самим увидевшим ничего не приключится — просто она предвещает войны и бедствия. Где-то она полагалась этаким явлением вроде зимы — каждый год в одну и ту же ночь. Многое говорится о Дикой Охоте, Ваше Величество, но нигде — ни о каких жертвах, могущих ее отвадить.
— Я знаю, что вы женщина начитанная и образованная, — коротко улыбнулся Рудольф. — И поначалу меня это даже коробило, когда я приравнивал вас к себе самому. Вы умная, предприимчивая, хитрая, сильная… опасная…
— …и поэтому вы тогда затащили меня в постель, чтобы самому себе доказать, что я при всем этом просто женщина и для вас лично не опасна, — нетерпеливо перебила она и, увидев встречный взгляд, уточнила: — Разве не так?
— И вы так просто об этом говорите?
— Мне уже давно не двадцать лет, — передернула плечами Адельхайда. — Я не в том возрасте и не столь наивна, чтобы приходить в ужас от подобных открытий. Но вы снова это делаете, Ваше Величество: стоит лишь беседе принять неприятное вам направление, вы переходите на личности — либо отсыпаете мне комплименты, либо ударяетесь не в те воспоминания. Вы хотели сказать, что я, конечно, знаю много, но не могу знать всего; верно? Рупрехт уже говорил мне это.
— А вы сами такой мысли не допускаете, госпожа фон Рихтхофен?
— Даже если я ошибаюсь насчет обряда задабривания, подумайте о другом. Дикая Охота так не приходит. Ей принадлежат определенные дни для выхода в наш грешный мир, есть определенные обстоятельства… ей свойственно определенное поведение, самое главное. Ведь то, что происходит, — это все равно что брабантские наемники вдруг вошли бы в ваши земли, но не стали бы грабить обозы или разорять города, а начали бы атаковать монастыри, дабы выгрести из библиотечных хранилищ философские труды и с тем удалиться довольными. Это немыслимо — то, что происходит в эти ночи. Кто был убит Охотой? Участники турнира? Почему? Потому что принимали участие в предосудительной забаве? Я уж не говорю о том, что Святой Престол может быть неправ, не упоминаю о том, что далеко не единодушно всей Церковью осуждается это действо; главное — а с каких пор языческие духи являются проводниками Господнего гнева, Ваше Величество? Почему вдруг Охота явилась карать грешников?
— По попущению? — предположил Рудольф неуверенно; она отмахнулась:
