Пре-слэш и Пост-Рейхенбах. Мне требовался предлог, чтобы избежать его взгляда. Это не был первый подарок, который я ему преподнёс; в былые времена, когда мы делились всем, я дарил ему билеты в оперу, предлагал дорогие табак и алкоголь, приглашал поужинать в хороших ресторанах, а также втягивал в опасности любого рода. Но это была первая вещь, которую я купил для него просто потому, что она напомнила мне его.
К тому моменту, когда Уотсон вышел из своей комнаты, я в утренней тишине уже около двух часов занимался химическими экспериментами.
Уотсон был полностью одет, волосы зачёсаны назад, кожа - розовая от умывания, но глаза при этом - сонные: значит, он не так давно на ногах. Но было ещё кое-что, что видел только я - он сиял изнутри с тех пор, когда мы снова вернулись друг к другу: я - из моего добровольного изгнания, а он - из своего одинокого существования в комнатах, где умерла его жена и где он оплакал нас обоих. Несколько месяцев назад, узнав о её кончине, я решил, что больше не могу сидеть в ожидании последнего из людей профессора, который и так находился под пристальным вниманием моего брата и мистера Лестрейда. Подстерегая меня, полковник Моран совершил в Лондоне убийство, и для того, чтобы его обвинить, требовалось совсем немного усилий. Поэтому больше не было никакой настоящей причины оставаться так далеко от Лондона. Я отправился в плавание из Франции, и через двадцать четыре часа без предупреждения воскрес в кабинете Уотсона. Результат был совершенно неожиданным: он упал в обморок, а после того, как пришёл в себя, какое-то время не мог до конца поверить в то, что я жив. Я увидел, что Уотсон похудел и выглядел усталым, а его волосы ещё больше посеребрила седина. К тому же меня очень взволновал бескровный цвет его лица, напомнивший мне о том его состоянии, в котором он был, когда мы с ним познакомились несколько лет тому назад. Но моё присутствие, казалось, ещё раз что-то в нём пробудило; схватив меня за руку и попросив всё рассказать, он выслушал меня, жадно ловя каждое слово. А когда я упомянул о деле, которым собирался заняться этой ночью, и предложил ему присоединиться, он вспыхнул от радости. Когда мы вернулись домой - то есть, в наши старые комнаты на Бейкер-стрит - он, так же, как и я, сиял от облегчения и удовлетворения. Мне не потребовалось много времени для того, чтобы убедить его снова вернуться на Бейкер-стрит.
А теперь, едва он вошёл в комнату, по блеску его глаз и изгибу выразительного рта я понял, что он очень рад меня видеть.
Я, повернувшись боком, сидел за столом с немецким журналом в руке и перед ещё нетронутым завтраком. Я улыбнулся и кивнул на произнесённое Уотсоном “Доброе утро, Холмс!”, но головы не поднял. У меня было серьёзное основание для того, чтобы чем-то себя занять, и мне требовался предлог, чтобы избежать его взгляда: перед его тарелкой я положил подарок.
Это был не первый подарок, который я ему преподнёс; в былые времена, когда мы делились всем, я дарил ему билеты в оперу, предлагал дорогие табак и алкоголь, приглашал поужинать в хороших ресторанах, а также втягивал в опасности любого рода. Но это была первая вещь, которую я купил для него просто потому, что она напомнила мне его.
Это был револьвер: изящная и смертельная вещь, отделанная слоновой костью и золотом* и совершенно подходящая для его руки.
В ожидании письма от Майкрофта я занимался экспериментами в лаборатории в Монпелье, а когда мне понадобились новые реактивы, я совершил однодневную поездку в Париж, где и увидел в витрине магазина этот револьвер. Он лежал на чёрном бархате, мягко мерцая и восхищая красотой линий и изяществом отделки. Я не смог пройти мимо. К тому времени я уже бросил бесполезную попытку не думать о своём друге, уступив перед мыслью, что Уотсон находится всего лишь на другом берегу Ла-Манша. Я смотрел на оружие с тоской. Гравировка на стволе была очень тонкой: вьющиеся виноградные лозы и цветы, которые напомнили мне о его любви ко всему живому. Блеск золота напомнил сияние его волос в свете от камина, а форма и размер револьвера были достаточно продуманными для того, чтобы носить его невидимым под пальто до тех пор, пока он не понадобится. Купив револьвер не торгуясь, я обернул его в носовой платок и с тех пор держал под моей подушкой. А поскольку теперь Уотсон вернулся, я всё время искал подходящий способ, чтобы подарить ему эту вещицу.
Когда Уотсон приблизился, я ещё больше уткнулся в газету, но при этом наблюдал за ним сквозь ресницы; я заметил, как он удивился, увидев револьвер.
Протянув руку, он взял его и осмотрел со всех сторон.
- Холмс, - спросил он, - что это?
- Это для вас.
- Откуда он?
Я пытался говорить спокойно несмотря на то, что меня охватило внезапное волнение:
- Из Парижа. Я купил его для вас, когда я… в то время, как меня здесь не было. - Я чуть было не сказал “когда я был мёртв”.
Ничего не ответив, Уотсон положил оружие на стол и направился к буфету, чтобы налить себе чашку кофе. Я увидел, как шею Уотсона залил румянец, а руки задрожали: это были признаки его редко случающейся вспышки гнева. Выходит, я допустил оплошность и всё испортил: мне не стоило упоминать время моего отсутствия, и вообще я не должен был покупать этот подарок. Я должен был остаться в рамках своего обычного поведения. Дружеские отношения были тем, что он хотел.
Огорчение изменило тон голоса без моей воли, когда я сказал:
- Я вас обидел.
