Камелии болезненно побледнела, впившись пальцами в комкаемый подол, - а потом вспыхнула от стыда. Но в этот раз она не обиделась и не расплакалась, а разозлилась. Глаза заблестели уже не от слез, а от едва сдерживаемой ярости. И поникшие плечи распрямились, как если бы она готовилась дать словесный отпор.
При одной только мысли о том, что сейчас начнется отвратительная перепалка, у меня закололо в висках. Я сдавил их, пытаясь перебороть предательскую ломоту.
- Перестаньте! Прекратите немедленно! Ты, - я предостерегающе, не давая себя перебить, сверкнул глазами на Нэльвё, - хватит ее подначивать! А ты не ведись на его шутки! Пусть себе мелет, что хочет.
И добавил, уже надломившимся голосом:
- Поговорим... позже. Когда будем одни.
Вспышка отняла у меня последние силы. От накатившей слабости я не мог даже сидеть. Упершись в пол дрожащими руками, медленно опустился на грубо сколоченные доски. Голова гудела страшно: так, что любой резкий звук отдавался нестерпимой болью.
Я поерзал в надежде устроиться хоть чуточку удобнее - и с удивлением наткнулся на что-то мягкое. "Торба с одеждой", - сообразил я. И, чуть-чуть пододвинувшись, пристроил голову на нее. Не подушка, конечно, но тоже ничего. Сойдет.
Поскрипывание туго натянутого каната, тихий шелест разбивающихся о борт вод убаюкивало, усыпляло. Я закрыл глаза, проваливаясь в сладостное небытие и забвение, в ласковые объятия дремы - не сна и не яви.
Волны что-то нашептывали, качая паром в своих ладонях. Я вслушивался в их ясные и звонкие переливы, в редкие обрывки тихих, неразборчивых слов, которые тут же, играясь, сносил, ветер.
"Ele... ell-e... li-e... el-le..." - перебирали они напевом, убаюкивая. Я засыпал. И только на тонкой грани между сном и явью вдруг понял, что они шептали.
Я распахнул глаза. Напевы, прежде неясные, переливчатые, вдруг обрели один-единственный голос.
Приподнявшись на локтях, я огляделся, ища того, кто так настойчиво меня звал - и замер. Там, где еще сегодня стоял пропахнувший тиной, захлебнувшийся грязью город, белела сотканная из утренней зари башня. Тонкая, обманчиво-хрупкая, невозможно-изящная, она стрелой устремлялась ввысь, пронзая темнеющее небо. Лучи заходящего солнца обнимали ее, и белоснежный камень - теплый даже на ощупь, шепчущий под прикосновениями - окрашивался мягким, чуть розоватым светом.
Там, где еще сегодня стоял пропахнувший тиной, захлебнувшийся грязью город, теперь белела Ильмере. Башня-лебедь, жемчужина берегов Майры, любимое и позднее творение бессмертных. Непохожая в своей хрупкой нежности, утонченности ни на первые замки Зеленых Холмов, мрачные и грозные, выстроенные в век Драконов, ни на дворцы Расцвета.
Я не в силах был отвести взгляд. Глаза слезились, уже почти болели, а я все смотрел, смотрел...
Смотрел, пока мог.
Пока слезинка - прозрачная, искристая, дрожащая мириадами радуг - не сорвалась с ресниц и не разбилась о щеку стайкой солнечных бликов.
Стоило мне отвести взгляд, перестать смотреть хоть на секунду - и наваждение растаяло в золотой взвеси. Передо мной вновь темнели уродливые каменные стены города-крепости. Мозаичные улочки сменились подгнившими досками мостовых, многоцветные витражи - мутными стеклами.
Все было, как прежде. Только в волнах, еще пламенеющих, больше не звучали напевы. И в ветре, раньше игривом и ласковом, поселились холод и отстраненность. Чуждость.
- Я знаю, что ты здесь, Ильмере.
Шепот-выдох почти не разомкнувшихся губ, утонувших в шелесте волн. Но она услышала.
Она - незримая, неосязаемая; не видение - порыв ветра, чье-то воспоминание. Не душа города, нет, - но его воплощение.
Налетевший ветер зашептал, заговорил, запросил, дробясь и повторяясь из раз в раз:
- Освободи, освободи, освободи меня... elli-e Taelis...
"Elli-e Taelis"...
Губы cкривились в улыбке - болезненно-неправильной, уродливой.
- Я больше не сказитель, Ильмере.
В словах, таких простых, обыденных - горечь, отчаянье и боль, непроходящая так долго, что о ней, кажется, уже можно забыть. И свыкнуться, считая частью себя.
- Прости.
Бесконечно-жестокое, лишающее надежды обоих.
- Сказитель, - мягко шепнула она набежавшей волной. Ветром всплеснуло волны, и паром дважды, как маятник часов, качнулся на гребне. - Я слышала, как о тебе пел ветер.
- Ты ошиблась. Как и он.
- Он не ошибается, elli-e, - грустное, переливчатое. Ветер обнял меня, лег на плечи - и мне впервые стало холодно от его прикосновений. - Освободи меня. Сбрось оковы этих стен, выпусти из их плена. Верни мне крылья, сказитель...
- Я не могу, - резкое, категоричное, чеканное. Переступая через себя. - Не могу сейчас и не смог бы прежде. Прошлого не вернуть.
И добавил, не для нее - для себя, чтобы растоптать проклюнувшуюся робким и бледным цветком надежду:
- Никогда.
- Ты можешь...
- Нет, - резкое, жестокое, непоколебимое, рвущее сердце. И следом, едва ли не стоном - измученное, усталое, почти бессильное: - Нет. Оставь меня, Ильмере. Прошу. Я не могу утолить твою печаль. И никто не сможет.
Ветер завыл - глухо, отчаянно, болезненно. И объятья, обманчиво-нежные, вдруг сжались до боли.
