Как девушка поняла из разговоров, отдельных брошенных реплик, взглядов, жестов и вздохов, Агриппина Марковна слыла грозой семьи. Дети ее боялись, особенно мальчики. С ними она была строга и непреклонна. На другой же день оба получили порцию подзатыльников и нравоучений. Так же сурова старая женщина оказалась по отношению к своему знаменитому зятю. Слыша, как она в другом конце дома его поносит и корит за глаза, можно было подумать, что речь идет об убогом ничтожестве, пьянице и бабнике.
Оля не верила своим ушам. Она была бы и рада не слышать этой злобной напраслины, но громогласные рассуждения старшей Горской достигали ее слуха отовсюду.
Правда, к Вере она относилась со странным терпением, девочка боялась капризничать в ее присутствии.
Но особенно поражала Миронову Тамара Георгиевна. В ответ на обидные или злобные замечания она или махнет легонько рукой, мол, пустое говорите, мамаша, или головой покачает, улыбнется мягкой светлой улыбкой. И ничего более! Плохое и неприятное пролетает мимо, не касаясь ее души. Старая, сердитая на весь мир мать и ее гениальная, добрейшая, прекраснейшая дочь. Как это странно!
– Стало быть, вы дочка Николая Алексеевича? – вновь спросила Агриппина Марковна за вечерним чаем, вонзив в девушку острый взор.
Оля поежилась. Так, наверное, рассматривают какое-нибудь насекомое. Внимательно, настороженно, враждебно. Чего спрашивать снова, разве за день мог образоваться другой родитель?
– Да, мой отец – доктор Миронов.
Очень известный в Петербурге врач, – набравшись смелости, почти с вызовом произнесла девушка.
Тамара Георгиевна ободряюще улыбнулась ей со своего места за самоваром.
– Да, да, знаем, знаем, Тамарочка говорила мне. – Старуха отхлебнула чаю. – Уф, горячий! – И стала обмахивать себя батистовым платком.
– А что, и вы, верно, за врача замуж пойдете?
– Не знаю, не думала об этом", – смутилась Оля.
– Напрасно не думали! – наставительно произнесла Агриппина Марковна. – В жизни женщины все зависит от того, как она замуж выйдет. Выйдет за дурака, пьяницу, фитюльку никудышную – и все, пропала моя душечка! Будь ты хоть трижды красавица, умница-разумница, талант. Все насмарку! – Она выразительно поглядела на дочь.
Горская, не поднимая головы, раскладывала по блюдечкам вишневое варенье для детей. Оля же, понимая, что сказанное предназначено вовсе не для нее, покраснела.
– Выйти за доктора очень хорошо! – продолжала свои разглагольствования старуха. – Чуть какая болезнь – спасение при тебе. Опять же жалеть жену, понимать… Нет, за доктором лучше, чем за писателем!
Вот оно куда клонилось-то все! Оле стало так неловко, – что она готова была бежать из-за стола. Девушка даже боялась посмотреть на Тамару Георгиевну. Но судя по тому, что сии неприятные сентенции остались без должного ответа, можно было предположить, что подобное происходило часто и к этому в семье привыкли.
– Но Вениамин Александрович чудесный писатель! – робко вступилась за кумира Миронова.
– Вздор! – фыркнула Агриппина Марковна.
– Но, бабушка! – встряла в беседу Вера. – Я же приносила вам последний папин роман, вам понравилось, вы сами говорили, что даже плакали в конце.
– Чудесный писатель вовсе не означает чудесный муж или отец! – резко изрекла Агриппина Марковна.
Повисла неприятная тишина. Тамара Георгиевна без улыбки смотрела на мать.
– Талант имеет право на снисходительное отношение со стороны тех, кто его любит, – тихо произнесла она мелодичным голосом.
Оля чуть не бросилась к ней на шею от восторженных чувств, которые вспыхнули в ее душе от этих слов.
– Слишком много снисходительности, слишком много! – бубнила старая ведьма, но ее злобное бормотанье не пугало Олю.
Она увидела воочию, как велика сила подлинной любви!
А на следующий день перед Олей открылся великий и таинственный мир синематографа.
Покуда тряслись в коляске по ухабистой дороге к месту съемок, Оля, по своему обыкновению, нарисовала мысленно чудесную картину. И, как это случалось с ней не раз, действительность оказалась совершенной иной. Во-первых, что поразило ее с первого взгляда – это множество каких-то крикливых, мельтешащих людей. Кто-то куда-то бежал, что-то жужжало, что-то перетаскивали. Словом, никакой романтики, таинственности и поэзии.
– А, Горская, слава тебе, Господи! Я уж думал посылать за вами! Опять припозднились, голубушка! – сердито вскричал всклокоченный мужчина непонятного возраста и звания.
– Отчего же поздно? Леонтий Михайлович, вы ко мне несправедливы, еще и полудня нет! – пропела Тамара Георгиевна, плавно спускаясь с подножки коляски и опираясь на услужливо подставленную руку одного из ассистентов.
– Полудня нет, а спешка уже есть! – продолжал кипеть режиссер. – А это кто еще с вами? Я же просил, минимум посторонних людей на площадке, минимум! А то скоро сюда за вами весь Петербург приедет.
– Ольга Николаевна Миронова, мой друг и помощница, – последовал краткий ответ.
