Уже почти не обращая внимания на изображения, Доминик попытался сосредоточиться. Что на самом деле привело к такому плачевному результату? Что стало тем самым толчком, из-за которого он перестал доверять себе и принялся изменять заведённому порядку?
И осознание оказалось болезненным — всё таилось в понимании красоты.
Любое своё действие Доминик укладывал в схему этого понятия. Его восприятие каждого жизненного процесса сосредотачивалось в дуальном «красиво» и «некрасиво». И раньше любая категория легко оценивалась по этому признаку. Жизнь — была красивой, убийство — нет. Вот что пошатнулось, превратилось в иллюзию в тот день, когда Рик прислал первые фотографии. И до сих пор Вэйл не нашёл примирения с собой. Его точка зрения неуловимо изменилась, да так, что он не мог полностью принять её. Как странно было чувствовать, что он не в силах принять часть самого себя! Прежде ему не были присущи такие страдания.
Каждое столкновение с «первым» расшатывало его личную систему всё сильнее, и был только один плюс от «второго» — его «работы», его кровавые полотна не возбуждали в душе Доминика ровным счётом ничего, кроме гадливости. Вероятно, виной тому было не убийство, а именно воссоздание чужой идеи — тут Вэйл мог бы посомневаться, но ему сейчас достаточно было и того, что получалось отрицать красоту этих деяний.
Но первый… Нет, Доминик не звал его так.
Про себя он всё равно именовал его художником и творцом. Даже уловка с Мадлен не удалась до конца, из подсознания ли, из глубин души, но возникали именно эти названия. Творец преследовал высшую цель, и то, что он делал… Нельзя было ставить в один ряд с мерзким подражательством «второго». И потому снова приходилось возвращаться к дилемме красоты и уродства. А значит, опять находиться в мучительном подвешенном состоянии неопределённости, когда невозможно выяснить, где в этой системе сам Вэйл, какое место он мог бы выделить для себя и творчества, что вырывалось из его души. «Второй» со своим убогим плагиатом не сумел совершить такого с Домиником.
— Это очевидно, — сказал он, опуская крышку ноутбука. — Абсолютно.
Но если уж говорить начистоту, вокруг теперь не было ничего абсолютного или очевидного. Доминик блуждал в темноте и не видя дороги к свету. Он не мог отыскать свет даже в собственном творчестве. Наверное, нужно поскорее вернуть The Light домой! Может быть, полотно станет точкой отсчёта, восстановит душевное равновесие?.. Ведь оно не так давно казалось универсальным мерилом красоты.
Доминик будто бы лишился всякой опоры и тонул, тонул в беспощадной тьме, в чужом безумии, отталкивающем и мутном, но со дна вязкого мрака поднималось что-то ещё, огромное и страшное. И он не понимал, как выяснить, что же это такое, как не мог больше разобраться в себе.
Или это безумие жаждет стать им самим?..
Вэйл встал и прошёл на кухню, чтобы заварить чай. Простые действия, чёткие и почти механические, должны были успокоить, помочь разуму стабилизироваться, точно можно в космической пустоте имелось положение, где вновь появляются верх и низ. Доминику была нужна щепотка самообмана, маленькая капля, которая если не сумела бы придать уверенности, то хотя бы позволила заснуть.
На крайний случай оставалось ещё одно занятие, которое всегда приводило Доминика в себя, но он берёг его, как наркоман — последнюю дозу. Систематизация кистей и тюбиков с краской. Он уделял ей единственный день в месяц, и время ещё не пришло, но Вэйл уже предчувствовал, что если и дальше будет так же издёрган, то стоит отправиться в мастерскую и отдаться монотонному процессу. Или прогрунтовать холсты, чего он давно не делал сам, предпочитая оставлять эту работу любимому магазинчику, где закупался принадлежностями для рисования.
Сумрак за окном почти не разбивался фонарным светом, она показалась Доминику густой и липкой, будто кто-то вылил её из банки прямо на город. Однако и в этой темноте была едва заметна машина, стоявшая чуть поодаль от его дома. И Доминик, с присущей ему тщательностью заучивший все номера соседских автомобилей и их марки, был уверен, что эта — точно ему неизвестна. Чужеродное пятно, которое не дополняло, а разрывало канву ночи, пусть и не отличалось от сумрака цветом или фактурой. Доминик чуял её, как слепые понимают, что в их комнате кто-то переставил мебель, ещё до того, как споткнутся.
Взяв чашку с чаем, Вэйл приблизился к кухонному окну, выходящему в нужную сторону, и чуть раздвинул жалюзи, которые были почти закрыты. Фонари как раз погасли — было три часа ночи, и в это время улица всегда погружалась в абсолютный мрак. Чёрное небо тоже не давало никакой надежды на дополнительный свет, но, приглядевшись, Доминик всё-таки различил очертания авто. Какая-то недорогая машина, для многих слишком обычная и серая, чтобы обращать на неё внимание. Вэйл задумчиво сделал глоток.
Кто наблюдает за ним? Полиция? Или, может быть, его нашёл Творец, сумевший прочесть послание? Чем угрожает это тихое ночное присутствие? Что случится, если Доминик покинет дом?..
Отвернувшись, он вдруг вспомнил давнюю беседу с Риком.
