— Я сказала, что слышала, вы же сами спрашивали, — ухмыльнулась Гуландом. — А приятно невестой быть? — помолчав, поинтересовалась она.
— Будешь на моем месте — узнаешь. Наберись терпения, — ответила Каракоз.
…Поздно вечером за ней пришла замученная дневными хлопотами и переживаниями Энакиз. В кромешной тьме, крепко прижавшись друг к другу, они возвратились домой тем же ночным, влажным от росы садом.
— Все хорошо, доченька, — тихо рассказывала мать, — все как у людей. Тебе люди счастья желали, разошлись поздно. Кажется, все сыты, довольны… Только дядя Самандар не пришел, даже Мастоной не прислал вместо себя.
— Подумаешь! — беспечно возразила Каракоз. — Может, оно и лучше. Вам нужен был скандал на моей помолвке?
— Молода ты еще, доченька, — печально сказала мать, — повзрослеешь — поймешь. Люди удивлялись: «Единственный брат у Энакиз, и тот не пришел». Многие о нем спрашивали. Позор, позор… Правду говорят, что родственники познаются на свадьбе или похоронах. Как он мог не прийти — родной мой брат!
Энакиз еще долго качала головой и устало бормотала что-то, вздыхая…
…Дом Гаибназара в эти дни был во всем похож на соседский. Мать и сын с ног сбились, хлопоча о свадьбе. С трудом решился самый важный вопрос — вопрос с рисом. Предстояло еще съездить в Самарканд, привезти два мешка парвады, белых, похожих на подушечки конфет, или раздобыть где-то сахару в головках. Один мешок оставляли у себя, другой должны были отправить сватье.
Долго ломали голову над тем, как добыть на свадьбу барана. Их ягненок, вскормленный молоком козы, вырос и стал довольно упитанным, но ни мать, ни сын и думать не могли о том, чтобы отдать его на мясо. Они выходили его с трехнедельного возраста, и ягненок этот давно уже стал для Гаибназара и Ташбуви как бы членом семьи. В прошлом году волк задрал в Иргайчинской степи их единственную овцу. Это была вина пастуха Исмаила, который, бросив стадо на младшего сына, ушел косить траву на Катарталсай. Вернувшись, он увидел растерзанную тушу овцы и в голос ревущего сына. Разъяренный Исмаил избил мальчика пастушеским своим посохом, но дела уже поправить было нельзя.
В тот вечер, обеспокоенные тем, что стада нет и нет, мать с Гаибназаром вышли ему навстречу. Вдалеке по дороге кто-то ехал на ишаке и громко плакал. Через спину ишака было перекинуто что-то громоздкое.
— Наверное, волк чью-то овцу задрал, — с сочувствием к неизвестному пострадавшему сказала Ташбуви.
— А вдруг нашу? — сам не зная почему, спросил Гаибназар.
— Сплюнь сейчас же, типун тебе на язык! — воскликнула мать. — Тебе что, захотелось избавиться от единственной овцы?
Малолетний сын Исмаила, завидев Ташбуви-холу с Гаибназаром, заплакал еще громче. Гаибназар вгляделся пристальней и вдруг узнал свою овцу — окровавленную, с обвисшими ушами. Мать ахнула, как подстреленная, и запричитала:
— Натворил дел, а теперь ревешь, проклятый! Чтоб тебе счастья в этой жизни не было! Не успокоитесь, пока последнюю скотину у бедняка не убьете!
— Что делать, тетечка, такое несчастье! — горько всхлипывал мальчуган, перепуганный, виноватый, избитый палкой отца. — Собаки, как назло, за отцом увязались, а волк был голодным, чуть меня не задрал. Еле я спасся…
— А ягненок жив? — расстроенно спросил Гаибназар.
— Жив, жив! Я не смог его поймать. Но я обязательно поймаю и принесу, акаджан[12]! — уверил его заплаканный мальчик.
…Так вот, это был ягненок той несчастной овцы. Смирный, пригожий, толстенький, он ел все, что дают. А какой ласковый! Ходил по двору за Гаибназаром, как собачонка. Ну разве можно зарезать, даже на свадьбу, такого славного ягненка!..
Год змеи, как обычно, не принес ничего утешительного. Люди уже поговаривали, что на хороший урожай надежды нет, что уродятся яблоки, мало будет винограда, пшеницы, овса. Даже дрова — хворост и ветки — стали редко встречаться в горах.
А Энакиз как раз о дровах и беспокоилась. Те, что Гаибназар собрал перед помолвкой, уже кончились.
— Дитя мое, говорят, на Майликутане много сухих арчовых веток. Может, сходишь, принесешь вязанку? Будет стыдно, если на свадьбе не хватит дров, — сказала Энакиз дочери. — Только вот не знаю, удобно ли тебе идти, ведь ты помолвлена. У нас это не принято. Что люди скажут?
— Да кто за мной следит, мама! Возьму кого-нибудь в компанию — Фирузу, например, — и быстренько управимся, — возразила Каракоз. — Можно не заходить слишком далеко. Поищем дрова возле хижины Нурмана-бобо.
Мать все сомневалась.
— Боюсь посылать тебя, доченька. Вчера на базаре молочница Мехри рассказывала, что Самандар с женой грязные слухи распускают про тебя, а Камариддин якобы грозился отомстить Гаибназару…
— Глупости, мама! Не надо слушать сплетни, мало ли что скажут злые языки! Ничего, за все им отплатится. Бабушка Нозик всегда говорила, что людей с черной душой видно и на земле и с самого неба.
