— Многие сейчас уйдут добровольцами, — прервал молчание Гаибназар.
— Смотря кто… — хмуро возразила мать. — Найдутся и такие, кто через Ойкор уйдет в сторону Пенджикента… Говорят, уже сегодня несколько человек, не заходя домой, прямо с поля ушли в горы…
— Болтовня! — раздраженно заметил сын. — Кумушки сочинили.
— Кумушки?! — воскликнула Ташбуви. — Так вот, представь себе, что Камариддин исчез сразу, как только узнал о войне. Уж этот шкурой чувствует опасность. Все быстро понял и удрал не мешкая…
— Тот — другое дело. Из той собаки лишь предатель и мог получиться.
— А Юсуф-Дум каков? Говорят, собирается отправить сына в Душанбе учиться. Хорошенькое время выбрал для учебы! Других парней на фронт отправляет, а своего припрятать хочет.
Каракоз не вмешивалась в разговор Гаибназара с матерью. Ей не было дела сейчас ни до кого на свете. Мысль, что Гаибназар может скоро покинуть ее, терзала Каракоз и наполняла душу невыносимой тоской и тревогой.
— На днях в кишлак приезжает представитель военного комиссариата. Мы с ребятами договорились: уйдем все вместе, — произнес Гаибназар, не глядя на мать и жену.
— На днях! Так скоро?! — Каракоз смотрела на него с мольбой и отчаянием.
— Да. — Он низко опустил голову, почти машинально продолжая есть остывший суп.
Пришла Энакиз, обняла зятя, поплакала.
— Что делать, что делать? — приговаривала она горестно, целуя его в глаза, в лоб.
Ташбуви принесла для Энакиз пиалу с супом, поставила на дастархан перед сватьей. Но та есть не стала.
Так и сидели они молча, лишь изредка перебрасываясь печальными словами, вздыхая тяжело, посматривая тайком на Гаибназара. А он чувствовал себя виноватым, что оставляет троих дорогих ему людей, но иначе поступить не мог — не думал об иной участи, как только о той, чтобы в эти первые ужасные дни и до самого конца — своего или войны — быть вместе со всеми, сражаться, стоять насмерть.
Наутро третьего июля по радио говорил Сталин. Возле длинного одноэтажного здания школы под репродуктором толпились люди и, напряженно подняв головы, жадно слушали. Они верили в этот голос и ждали новостей, которые могли бы обнадежить, внушить веру в благополучный конец огромного несчастья.
В центре толпы, окруженный со всех сторон, прямо под репродуктором стоял Исмат-Арбакеш[15] — он понимал по-русски — и, яростно жестикулируя кулачищами, беспорядочно и горячо переводил:
— «Товарищи! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои…»
Беда пришла безмерная, все это чувствовали.
Каракоз с Гаибназаром стояли тут же. Он сжимал ее руку так сильно, что ей впору было вскрикнуть от боли, но Гаибназар не замечал этого и все продолжал судорожно стискивать руку Каракоз, словно боясь, что жену отнимут…
Женщины плакали. Слишком много сыновей, мужей, братьев должны были уйти на войну.
Через два дня в кишлак приехал представитель военного комиссариата. Узнав об этом, парни разыскивали его по всему кишлаку.
— Где же он? Где остановился?
Наконец кто-то сказал: у Юсуфа. Все возмутились.
— Не нашлось другого дома?
— Где справедливость? Представитель военного комиссариата в гостях у человека, который с первого дня войны отослал сына подальше?
— Чего ты шумишь, откуда постороннему человеку знать Юсуфа и его грязные делишки!..
— Куда определили, там и остановился.
— Неправда! Представитель государства должен принимать нас в официальной обстановке!
— Правильно говоришь!
Наконец, пошумев, отправились все к дому Юсуфа. У резных широких ворот остановились, и приятель Гаибназара Джура, подняв с земли камень, сильно постучал им в ворота. Несколько минут спустя приоткрылась калитка: и в ней появилась бритая блестящая голова Юсуфа-Дума. Он помаргивал заплывшими лисьими глазками.
— Заходите, джигиты, заходите. Мы ждали вас, — суетливо твердил он, всем видом показывая, что готов принять гостей.
— А что, пошлете учиться в Душанбе? — громко спросил Джура.
Юсуф побагровел, ответил, скосив глазки:
— Пошлем, если поедете…
— Не поедем. Пусть трусы учатся… как от фронта увиливать. А у нас дело поважнее.
— Хватит, ребята, — вмешался Гаибназар, успокаивая товарищей, и повернулся к Юсуфу: — Человек из военного комиссариата у вас?
— Здесь он, здесь, проходите.
— Вызовите его сюда.
— Вай, джигиты, зачем человека от дастархана поднимать? Заходите в дом, так будет лучше!
— Вам говорят: позовите! — крикнул Джура, протискиваясь к Юсуфу. — Что за человек этот представитель! В такое время посиживает, чаи распивает!
Поняв настроение юношей, хозяин молча, шаркая большими калошами, побрел в дом. И вскоре оттуда, сопровождаемый Юсуфом, вышел худощавый, небольшого роста, смуглый человек с волевым лицом, на котором круто выпирали скулы, подбородок, височные кости. Одет он был в офицерскую форму.
— Здравствуйте, ребята, — негромко и просто сказал он. — Извините, заставил вас ждать. Ну, куда пойдем? Ведите.
И все молча отправились к холму Русского. Впереди шел офицер, следом парни. Юсуф-Дум семенил сзади. Неожиданно его взгляд встретился с взглядом Гаибназара. И Юсуф отчего-то растерялся и, неловко улыбнувшись, спросил:
