Я, конечно, понимаю, что горничной всё равно, что ей и в голову не придёт пожаловаться на меня администрации гостиницы и никто мне не сделает замечания. Максимум, горничная может подумать про постояльца, что его дурно воспитывали в детстве и не приучили к тому, что крошить в постели недопустимо… Но что мне до этого?.. Даже если я заляпаю кетчупом наволочку, постельное бельё просто заменят, да и всё.
Однако в сознании моём крошки в кровати – это следы нарушения важнейших семейных правил и устоев, это свидетельство пренебрежения к тому, что мне запрещали родители, бабушки, что я сделал плохо. И каким бы я ни был взрослым, самостоятельным, ответственным и внимательным, прожив многие годы и имея самые разные навыки и жизненные опыты, я, как тогда, в школьные годы, понимаю, что до конца крошки из постели убрать невозможно, какие-то из них, как неопровержимые улики, всё равно останутся и будут обнаружены. Годы жизни, смены веков не властны над крошками.
И как бы ни черствела с годами душа, я не могу избавиться от страха перед искусством… От страха получить душевную, болезненную рану, от страха муки в результате прочтения книги, прослушивания музыки или просмотра кино… Этот страх так и не позволил мне научиться слушать оперу. Великая музыка и грандиозные арии главных оперных произведений всегда заканчиваются бедой, горем, смертью. С первого звука увертюры любой оперы я знаю, в каждой ноте я слышу неизбежное страдание, и сердце моё не выдерживает… Я не могу пересилить себя… Не могу слушать оперу…
Трагедии Шекспира невыносимы для моего сердца… Как же гениально написана и переведена сцена вторая пятого акта «Отелло». Та самая сцена, в которой Отелло убивает Дездемону. И хоть каждый мало-мальски образованный человек знает фразу «Ты перед сном молилась, Дездемона?» и знает, что вскоре после этих слов произойдёт, всё равно невозможно оторваться от чтения строк этой трагедии или от происходящего на сцене… Ничем не объяснимая, неоправданная надежда трепещет в душе до самого момента убийства… И даже после него так и хочется верить в то, что режиссёр спектакля вопреки Шекспиру не убьёт невинную героиню и Дездемона встанет живая…
В начале этой сцены Отелло приходит в спальню, где спит Дездемона, и при свете одной свечи возле спящей, обречённой жены произносит монолог, в котором есть вынимающие душу слова:
После этих слов, в которых так ясно звучит суть жизни и непоправимости смерти, возникает надежда, что Отелло опомнится и не совершит то, что ему предписано автором, и то, что всем давно известно…
А как ему говорит Дездемона! Как это беззащитно! Какая в этом правда!
ОТЕЛЛО. Молись скорее. Я не помешаю. Я рядом подожду. Избави бог убить тебя, души не подготовив.
ДЕЗДЕМОНА. Ты о моём убийстве говоришь?
ОТЕЛЛО. Да, об убийстве.
ДЕЗДЕМОНА. Господи, помилуй!
ОТЕЛЛО. Аминь всем сердцем!
ДЕЗДЕМОНА. После этих слов, я верю, ты губить меня не станешь.
ОТЕЛЛО. Гм!
Вот как это написано! Отелло ничего не может сказать! Он должен тут и остановиться! Он не может не пожалеть ту, которая так говорит…
На этом месте, уже зная, что будет дальше, я закрываю книгу, выхожу из театрального зала или выключаю запись оперы… Но поздно! Страдание уже пришло… Так что я стараюсь избегать таких переживаний изначально. Интересуюсь заранее. Если узнаю, что новый роман, который у всех на слуху, или фильм, победитель самых престижных кинофестивалей, или спектакль по неизвестной мне пьесе завершаются беспросветной, душераздирающей бедой и гибелью, то отказываюсь от прочтения или просмотра, зная с детства и не понаслышке, что искусство может нанести более болезненные душевные раны, чем реальная жизнь.
Первую боль, причинённую искусством, я не забуду никогда. Не забуду, потому что она не проходит, а только отпускает временами, но возвращается с прежней силой, как неизлечимое страдание.
