Почему-то она старается смотреть куда угодно — на тряпку, на засохшие тёмно-багровые потёки, в сторону работающего вполголоса телевизора, в полуоткрытое окно, оттуда тянет прохладным вечерним воздухом. Только не на него.
Не на бесформенный конгломерат плоти. Ещё пару дней назад голову можно было отличить от всего остального, а теперь понятно, почему искорёженное создание больше не кричит — лепестки мяса закрыли рот, деформированные копии губ похожи на неестественно огромную розу с беспорядочными вкраплениями зубов. Тело напоминает сырой рубленый стейк — куски плоти раскиданы по кровати, десятки пальцев переплетаются с тем, что когда-то было хребтом, влажный глянец печени пульсирует поверх натянутой плёнки желудка.
— Прости, — говорит она, словно лишь её вина в том, что брат выглядит так, словно его разодрали на части живьём, скрепили какими-то плёнками или жилами, а потом срастили с ещё дюжиной несчастных.
Он пытается кивнуть. Она ставит бутылку на грязный пол, подходит ближе и решительно снимает перчатку. Мясное месиво подаётся назад, вздрагивает даже водяночно распухшая гроздь ступней на краю кровати.
В зелёном свете всё смотрится ещё хуже, но она решительно прочерчивает в изуродованной плоти дыру. Он говорил ей: не трать на это силы, есть вещи поважнее. Даже сейчас единственный различимый и узнаваемый глаз смотрит с неодобрением.
Зато у него теперь снова есть рот.
— Это было… — звучит вместо «спасибо».
— Необходимо, — перебивает она и быстро добавляет: — Уже всё. Верно?
Фрагмент, похожий на полусгнившую дыню, вздрагивает, шевелятся какие-то наросты и мембраны. Должно быть, это кивок. Она пытается вспомнить, как выглядел брат прежде — они близнецы, родились с разницей в два часа, но он всегда выглядел старше: рослый, широкоплечий, в юности был спортивным, с возрастом располнел, стал тяжеловесным и грузным, но всё равно, пожалуй, располагал к себе — у него получалось убеждать людей лучше, чем у неё. Если бы не он, сейчас не осталось бы вовсе никакой надежды.
Её свет способен вернуть ему прежний облик.
До сих пор он не хотел вмешательства: «Есть нечто более важное».
«Уже нет».
— Всё ведь закончено, да? — словно в ответ, пол под ногами в очередной раз вздрагивает. Она подходит к окну, убирает жалюзи, впускает ночь, свежий воздух и напряжённую темноту.
Он медлит.
Он хотел бы сделать больше, сестра хорошо знает брата, хотел бы спасти всех, даже запретил лечить его, пока люди готовились к неминуемой катастрофе, а она — сдерживала спрогнозированный апокалипсис из последних сил.
— Пожалуй, — произносит он с усилием. — Ты ведь пришла сказать, что…
— Больше не могу. Вот.
Рукав тёмного костюма скользит по лицу, размазывает верхний слой грима вместе с нижним, выпуская наружу слепящее зарево.
— Сколько укрылось в городах? — прорезь рта распахивается глубокой раной.
— Около двадцати миллионов. Это мало, знаю. И всё же…
— Человечество выживет.
Она кивает.
Смотрит в темноту, где уже начинают зажигаться изуродованными разросшимися звёздами ярко-зелёные шары. За несколько минут вспышки заполняют небо. Мгновение — и рухнут вниз фотонами-переростками, частицами размером с футбольный мяч, внезапно обретшими массу покоя; невозможное с точки зрения физики явление.
Она снимает перчатки — её руки тоже свет.
«Невозможное».
— Базы данных по этой твоей «всеобщей истории всего» спрятаны под землёй. Техника сработала. Мы наверху. В смысле… в воздухе. Купола полисов активированы. У тебя получилось. Ты спас мир.
Груда мяса булькает. Вероятно, это усмешка.
— Всё-таки мы виноваты.
— Могло быть хуже. Ядерная война, например.
— Ты оптимистка.
— Да. Я знаю, что впереди. Всё изменится, но продолжит существовать — благодаря тебе, благодаря… нам.
Без всякого перехода она срывается на визг:
— Я больше не могу сдерживать их!
Она хватает бутылку шампанского и швыряет её в стену. Стекло застывает причудливыми расплавленными формами, сомкнутыми каплями. Самый крупный осколок бьёт её в лицо, должен рассечь — но под гримом ничего, кроме света. Острый фрагмент летит сквозь неё и падает на пол.
Сполох заполняет комнату, вырывается в окно. Шары падают с небес. В эпицентре светящейся взвеси она протягивает брату руку, чтобы счистить уродливые наросты и освободить его — мы не умрём, ни ты, ни я, обещаю.
Он бы сказал: отлично, но что насчёт других?
Придётся пообещать и это: большинство выживет. Мир изменится, но не исчезнет — пока.
Снаружи переполняются, падают и лопаются шары. Трассы и поля, горы и каньоны, города, автозаправки, Диснейленды, военные базы и одинокие трейлеры на дорогах — всё залито зелёным заревом.
Так красиво.
Глава 1
Нейт проснулся с гортанным вскриком. Снилась опять какая-то чушь, козоверьево дерьмо — иначе не скажешь. Он сел в своём гамаке из брезента. Одеяло сползло почти до пола, наверное, давно скулил. Чудом не перебудил домашних.
