Девушка выпила несколько коктейлей. Они были куплены мною. Я же пил апельсиновый сок, говоря своей новой подруге, что употребляю отвертку. Она похвалила мой выбор и ушла в отрыв под завывание пароходной сирены, которую в ночном клубе называли музыкой.
Перед этим она прошептало что–то пошлое мне на ушко.
От безумия я сбежал на время в туалет. Люди там, прямо по методике дона Хуана расширяли себе сознание. Еще там было много боянов. И я говорю вовсе не про старые шутки с Баша. Клуб вдруг сдавил мою голову, пытаясь просверлить черепную коробку однообразно пиликающей музыкой. Множество потных скачущих людей и шоумен в костюме свиньи, пробудили во мне мизантропа. Я ненавидел и боялся этого места, где за деньги покупается эссенция счастья. Я был лишним на этом празднике смерти. Но, что было поделать, если ночной клуб — это одно из основных звеньев моей пищевой цепочки.
Когда я вышел из туалета, Света, совсем пьяненькая, с хохотом повисла на мне и засосала в свои губы половину моего лица.
Закат, насаженный на шампуры телеантенн, истекая вишневым сиропом, умирал за домами. По крышам пролегла сверкающая дорожка к небу. Так бывает, когда сидишь на берегу океана, и угасающее светило, путешествуя куда–то за край ночи, мостит ввысь дорогу из желтого кирпича.
— Красиво, — утверждаю я, расположившись, как падишах на одеяле.
— Красиво, — соглашается Настя, лежащая рядом.
На ней рваные джинсы, где соблазнительно виднеется белая кожа и гадская китайская майка черного цвета. Волосы в закатных отблесках стали почти ржаными на вид.
По крышам города можно сказать многое о его истории. Это совершенно иной мир, нежели грязная мостовая. Здесь дом вездесущих голубей, заросших слуховых окошек и мха. Да–да, темно–зеленый от сырости мох, растет прямо на крышах. Тут недвижимое, сохраненное время. Это публичная библиотека, куда ходит всего несколько романтиков. Тут можно не соблюдать тишину и своими глазами изучать историю. Шифер, превращенный закатом в черепицу. Или нагревающийся, как сковорода, рубероид.
Можно различить внизу, на балконах, реющие, как выстиранные пиратские флаги, чьи–то кальсоны. А здесь, в остывающем воздухе, ты, зритель в бесплатном партере. Ты вознесся к звездам, и ветер, прикрыв лицо руками, как слепой котенок тычется в твои обязательно босые ноги. Кто не встречал закат на крыше, ничего не понимает в городской романтике, будь он хоть трижды Гюго. Здесь можно держать руку на пульсе городской жизни.
Мы лежали прямо на одеялах и лишь с наступлением ночи закутались в них, почти прижавшись друг к другу.
— А ты идти не хотела, глупая.
Здесь Настя на моей территории, и я невзначай, по–дружески, обижаю ее. Так, чтобы не обиделась.
— Отстань, не мешай любоваться.
— Мною?
— Закатом, дурень.
Я наблюдал, растянувшись на нагретом одеяле, за тем, как в мир проникает фиолетовый космос. Он растекался по небу, как желток из пробитого яйца, и медленно обволакивал уже небесный купол темными, густыми чернилами. В такие моменты чувствуешь себя Циолковским — хочется превратиться в сгусток энергии, о чем мечтал мыслитель и нырнуть в утробу космоса.
Все, что нужно для этой красоты — это найти свободный выход на чердак. Я задумчиво говорю:
— Мне нравиться глядеть на звезды. Ведь там, в глубине, наверняка кто–нибудь тоже смотрит на нас. И где–нибудь посреди бесконечных космических трасс, возможно, скрестятся в космической пустоте наши взгляды и тогда каждый из нас, я, и то загадочное существо на другом конце Вселенной, почувствует, что мы не одиноки. Почувствует…
Я помолчал:
— Вот как я сейчас.
Настя ответила, держа скрещенные руки на животе:
— Для того чтобы это понять, необязательно глядеть так далеко.
Мы встречали ночь, поспорив о том, кто найдет первую звезду. Соревнование предложила Настя, но я покачал головой:
— Ты лежишь, обшаривая взглядом небо. Ждешь, мечтая увидеть, кто это там, шагая со светильником, зажигает звезды, а потом моргнешь, или смахнешь на мгновение набежавшую слезинку, а потом смотришь снова, а все небо уже в мерцающих точках. И понимаешь, что тебя опять обманули.
