В коридоре они увидели Милтона Тореску. У их патрона были тяжелые, всегда угрюмо опущенные веки и непомерно длинные уши, словно разросшиеся от чужих тайн, по недосмотру ему доверенных.
– Сегодня вечером мы ждем мисс Марго Ченнинг, – сообщил он, не поздоровавшись. – С ней пожалует целое созвездие. Я полагаюсь на вас, не уроните честь нашего клуба, иначе на вашей совести будет смерть через повешение.
Он всегда говорил такие вещи на полном серьезе.
– Я бы охотно повесилась с вами, мистер Тореска, – отозвалась Пегги, улыбнувшись ему во весь рот. – Но я записана на вторник к дантисту.
Дружно повернувшись, чтобы скрыть одолевший их смех, они вошли в зал, когда музыканты заиграли
Повторять, как заевшая пластинка, «сигареты, сигары, спички», нараспев, не слишком громко – чтобы не мешать клиентам, – но и не слишком тихо – не то заглушит музыка, – короче, бросаться в глаза, но не чересчур, – для Хэдли с ее тонким голоском это был почти невыполнимый трюк.
– Сигареты, сигары, спички, – повторяла она, одаривая улыбкой каждый столик.
Хэдли была на хорошем счету, клиентам нравились ее простодушное личико и детские интонации, и ее поднос часто пустел задолго до закрытия.
Молодой человек в темно-красном галстуке-бабочке поднял руку. Он купил у нее гардению и воткнул ее за корсаж своей спутницы.
– Скажите, пожалуйста, оркестру, чтобы сыграли
Та ослепительно улыбнулась в ответ.
– Для дамы?
– Для нас обоих. Это наша мелодия, – ответил он с таким влюбленным видом, что в это даже не верилось.
Сердце Хэдли вдруг ни с того ни с сего сжалось. Слова не шли с языка. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла вдохнуть.
– Я сейчас, – выговорила она едва слышно и направилась к сцене.
Она передала просьбу баритон-саксофону и продолжала свои хождения между столиками, только шаг ее стал нетвердым, а глаза не могли оторваться от влюбленной парочки.
– Вряд ли женаты, уж очень друг к дружке льнут. С тех пор как пришли, он только и делает, что целует ее да поглаживает, – шепнула ей Ванда, когда они встретились на повороте прохода. – Что это с тобой? Ты плачешь?
– Нет-нет, – через силу улыбнулась Хэдли. – Хоть и хочется, по правде говоря. Туфли натерли.
– Бедняжка моя. У меня в раздевалке есть пластырь.
– Да ладно, ничего страшного.
Издалека мистер Тореска, прямой, как столб, на фоне мраморных колонн в глубине зала, едва заметным движением бровей указал им на клиентку – та, держа в руке сигарету, искала зажигалку в расшитой золотом сумочке под цвет ее платья из парчи. Хэдли поспешила к ней.
– Спички? Зажигалку?
Машинально ища коробок для клиентки, Хэдли всё смотрела туда. И чиркая спичкой, тоже смотрела. Молодой человек в бабочке что-то шептал на ухо своей спутнице, и она смеялась. Он поцеловал ее в ямку на плече, протянул ей свое белое вино, чтобы она выпила из его бокала. Сияние их лиц пронзило Хэдли мучительной болью.
– Она давно горит, знаете ли. Вы хотите меня сжечь?
Клиентка в парче помахала дымящейся сигаретой.
– Извините, пожалуйста. Хотите гардению? Они…
Но женщина, небрежно выдохнув в потолок колечко дыма, дала девушке понять, что та свободна.
Хэдли подошла к танцполу, где под
– Не хочешь пойти со мной на спектакль Марго Ченнинг? Один из саксофонистов достал мне два билета.
– «Выдержка в бочке»? О, это было бы чудесно.
Но радость Хэдли тотчас погасла.
– Ты же знаешь, у меня все вечера заняты. Единственный свободный я берегу для Огдена.
– К черту твою сестрицу с ее мальцом. Именно так: мы не можем никуда пойти. Ты работаешь здесь, работаешь там, а когда не работаешь, занята этим окаянным сопляком.
– Мне жаль, Рэм.
– Болтать изволите, мисс Джонсон, когда вас просят к двенадцатому? – прогремел совсем рядом голос мистера Торески.
Над длинным ухом патрона Хэдли вновь заметила влюбленных, теперь они танцевали. Щека девушки касалась плеча кавалера. Ее прямые, почти белые волосы лежали на его смокинге ровным полукружием.
Хэдли направилась к двенадцатому столику.
Чтобы добраться до французского кафе на Коламбус-Сёркл – места встречи с Эддисоном Де Виттом, – Пейдж Гиббс села в метро и доехала до следующей станции, на 52-й улице. Какой ужас, если Эддисон увидит ее выходящей из метро!
Пейдж поспешила к вывеске «Шато-Андре».
Эддисон был уже там. Эддисон никогда не опаздывал.
Его серые глаза внимательно смотрели на нее, пока ей помогали снять шубку в гардеробе и потом, пока она медленно и – хотелось надеяться – грациозно пробиралась между белыми скатертями и хрустальными канделябрами. Она осталась в шляпке и перчатках (шелковых, одолженных у миссис Мерл).
Он встал, пожал ее пальцы, прикоснулся к ним поцелуем и снова сел.
– Моя дорогая! – произнес он с бостонским акцентом, с которым, казалось ей, родился. – Благодаря вам я узнал, что слово «женщина», оказывается, не противоречит слову «нежная».
