– Ты что-то расфилософствовался, – говорит заключенный Z. – На свой, на дурацкий лад, конечно. И не уверяй меня, что я фантазирую. Ты здесь впадаешь в задумчивость, только когда дела совсем плохи.
Реакция охранника для заключенного Z ошеломительна. Он любопытствовал, но не ожидал, что попадет в самую точку.
Охранник так сильно бледнеет, что заключенный Z думает: если кто-то вдруг тут появится, ему непросто будет понять, кто из двоих последним видел свет дня.
Охранник лезет в сумку и достает письмо заключенного Z. Он кладет письмо на доску между ними.
– Я хотел тебе одну вещь сказать, – говорит охранник. – Тут произошло кое-что.
– С моим делом? С этим надругательством над правосудием?
– Отчасти, – говорит охранник. – Это касается Генерала.
– Он что, наконец ответил на одно из моих писем? Ты потому мне это письмо возвращаешь?
– Он мертв, – говорит охранник. – Умер.
– Кто умер? – переспрашивает заключенный Z ничего не выражающим тоном.
– Генерал.
– Это было бы что-то с чем-то. – Заключенный Z опять зажмуривается, пытаясь представить это себе.
– Это и есть что-то с чем-то. Это произошло.
– Скажи мне тогда – кто из его бесчисленных врагов наконец расколошматил пулей его большую жирную башку? Кто убийца – наш человек или импортный? Араб или еврей? Не могу предположить.
– Не убит, просто умер, – говорит охранник. – Я правду говорю. Он скончался в воскресенье.
Заключенный Z смотрит на охранника пустым взглядом.
– В это воскресенье?
– В прошлое. Я неделю набирался храбрости, чтобы тебе сказать.
Заключенному Z нужно крепко это обдумать. Что же получается? Получается, что Генерала – человека, который запер его здесь и обнулил, единственного, кто мог вернуть ему существование и свободу, – больше нет.
– Я не верю тебе, – говорит заключенный Z, потому что не хочет верить.
Охранник молчит, и это вполне себе ответ.
– Тогда отчего он умер, если не убит?
– Отчего формально?
– Почему «формально»?
– Он умер от осложнений после инсульта.
– У него был инсульт? Почему ты мне не сказал, что у единственного, кто знал, что я здесь, был инсульт?
– Вот я сейчас тебе говорю.
– А когда этот инсульт случился?
– Раньше.
– Объясни толком. Это было в газетах? Обычные люди знали? Или твоя мать сообщила тебе это в интимной беседе в постели?
– Да пошел ты… – говорит охранник. – Да, про инсульт было в газетах.
– Черт, – говорит заключенный Z. – Черт, черт. – Затем, прочувствованно глядя охраннику в глаза своими, полными слез: – Когда?
– Что когда? В газетах?
– Инсульт. Когда был инсульт?
Охранник встает и, очень похоже на заключенного Z, начинает нервно расхаживать по камере. Когда наконец останавливается, его глаза опущены к носку ботинка, которым он скребет по несуществующему пятнышку на полу.
Заключенный Z никогда его таким не видел. Совершенно новое поведение, какого он ни разу не фиксировал за все годы.
Заключенный Z спрашивает еще раз:
– Когда у него случился этот инсульт?
Охранник собирается с духом. Во взгляде, которым он смотрит на заключенного, – подлинная любовь. Он правда, по-честному всего лишь оберегал его.
– В две тысячи пятом. Кажется, в конце декабря. А второй, крупный – уже в две тысячи шестом. Один чуть раньше, другой чуть позже Сильвестрова дня.
– Что?
– Восемь лет назад. Крупный – сразу после Нового года.
– Не понимаю.
– Так я и знал, что ты с ходу не поймешь.
– В смысле – ты меня разыгрываешь, – говорит заключенный Z. – Это не может быть так.
– Генерал был в коме.
– Живой, но в коме?
– Типа того.
– Что типа? Типа в коме?
– Типа живой. С две тысячи шестого.
– И ты мне не говорил.
– Не хотел тебя огорчать.
– У единственного человека вне этой тюрьмы, который знал, что я здесь заперт, был инсульт. У единственного, кто мог распорядиться моей судьбой – дать мне свободу, – был инсульт, и ты девять лет ничего мне не говорил?
– Восемь.
– Что?
– Восемь лет.
– Черт! Как ты мог это от меня скрыть?
– Мы с мамой. Даже скорее она. Мама молится. И она думала, что у него все небезнадежно. И у тебя.
– Да объясни же толком!
– Я хочу сказать, что мы надеялись, мы оба, и, если уж говорить, то все надеялись, весь народ! Что когда-нибудь Генерал… что когда-нибудь он возьмет и проснется.
Джошуа сидит в комнате с огромным окном, выходящим на озеро. Он постукивает ногой и трет сонные глаза.
Открывается дверь, ведущая на кухню, и появляется паренек с двумя чашками кофе на подносе. Он торопливо ставит их на стол и торопливо уходит. Не успела кухонная дверь закрыться за ним, как в проеме главного входа показывается Зандер; его шелковая жилетка расстегнута, и, что еще более удивительно, расстегнута и крахмальная рубашка под ней.
Джошуа видит, какой у Зандера загорелый и волосатый живот. Он поворачивается к стеклянной стене, через которую всякий, у кого есть бинокль, может засечь этот непорядок в одежде.
Зандер, проследив за взглядом Джошуа, кажется, понимает, из-за чего он обеспокоился, понимает – и ему все равно.
Он с размаху опускается в кресло рядом с Джошуа и берет одну из чашек.
– Сука, – говорит он, пригубив обжигающий кофе. – Сука, горячо.
