Он месяцы назад предупреждал командование насчет линии Бар-Лева. «Удобная мишень, — говорил он им. — Единственное решение — подвижная оборона». Те отмахивались. Мол, слишком крупные у него идеи, его планы не учитывают ограничений, бюджетных и прочих. В его послужном списке сплошь поспешные и безжалостные действия, его операции слишком дорого обходятся и атакуемым, и атакующим. «Посмотрите на вьетнамцев, — говорил он. — Посмотрите, как они наносят удары: внезапно, легко, ничем не обремененные. Вот так бы и нам заставать египтян врасплох», — говорил он, не зная, что внезапный удар готовит как раз Египет.
Генерал давил и давил, наводя шороху на совещаниях, как наводил, воюя. Он не унимался, пока командование не пошло ему навстречу. Они уступили, начали что-то менять. Но, как водится в Израиле, где два года ждешь, чтобы провели телефон, все шло ни шатко ни валко: тут, вдоль границы, укрепленные узлы были наполовину закапсулированы, мобильные подразделения были во многом привязаны к месту, не подготовлены.
На все предостережения ему отвечали: «Не волнуйся, друг, египтяне слабые. Египтяне напуганы. Вспомни, как они облажались в шестьдесят седьмом».
Рути читает ему из Иеремии, читает ему из Исаии, снова и снова делая акцент на определенных местах.
— «И духом уст Своих убьет нечестивого» — кто, кто еще из людей, кроме вас?
Она берет маленькую светло-желтую губку на палочке, похожую на леденец, и окунает ее в воду с глицерином. Один глоток не в то горло может стать для наводящего страх, непреклонного лидера смертельным. Она смачивает губкой его трескающиеся, запекшиеся в уголках губы.
— Вернитесь к нам, — откровенно молит его она. — Вернитесь довершить то, что вы начали.
Южное командование установило вдоль канала огнеметы — детская иллюзия, а не решение. Огненные струи, считалось, должны были обратить египтян в бегство, жарить врага, как тосты. И где он, этот рукотворный ад? Генерал смотрит в бинокль, хотя он уже знает ответ. Нет горючего. Нет огня для огнеметов — а египтяне с их водометами прут и прут.
Враг воюет сейчас превосходно. Советские зенитно-ракетные комплексы не подпускают нашу авиацию. «Малютки» рвут все на части. Русские помогли, и немцы тоже, а в воздухе у них, вероятно, новенькие ливийские самолеты. Такой войне всегда предшествуют большие закупки. Египтяне ломят как настоящие солдаты — позади шесть лет интенсивной подготовки. Чем унизительней поражение, тем сильней хочется реванша. Они должны были слышать каждый всплеск воды от еврейских купаний в Красном море, каждый скворчащий звук от кошерного мяса на гриле, каждый стон еврейской любви на израильских хлопковых простынях — преувеличенно четко должны были слышать все, что делалось на захваченной египетской земле.
Генерал принимает мгновенное решение. Надо проложить себе путь в Египет. Евреи проделали его некогда в обе стороны, теперь можно повторить.
Он отыщет проход между вражескими армиями. Проникнет в тыл атакующим и неожиданно ударит по ним сзади. Египтяне блестяще напали и блестяще обороняются, но где-то в их позициях наверняка есть брешь.
Генерал уже видит: египтяне дерутся здорово, но они опьянены успехом. Вполне возможно, они планировали только взять восточный берег канала и на этом остановиться. Но они уже почувствовали вкус продвижения, вкус победы. Садат, должно быть, уже возмечтал об освобождении Священного города, об Иерихоне, о каждом названии, упомянутом в священных книгах.
Генерал требует карт. Требует аэрофотоснимков. Он уверен, что египтяне не будут к этому готовы. Они не предвидят, что их похлопают сзади по плечу и, когда они обернутся, дадут им в зубы. Он найдет путь, найдет переправу, а потом, как Моисей, затаится в тростнике.
Генерал уже рисует это себе в воображении. Первый в воинстве Садата, кто вспомнит любимую, кто вытащит из нагрудного кармана фотокарточку, кто прольет слезу гордости, думая о стране и флаге, — он будет первым, кто обернется, кто посмотрит в сторону дорогого сердцу Каира. И что он увидит? Увидит надвигающихся на него израильтян.
Рути знает: Машиах придет, когда все евреи будут праведными. Или когда все будут виновными. Генералу она говорит: не знаю, будем ли мы когда-нибудь ближе к одному или другому, чем сейчас. Или мир прав, или мы правы. Расширенный Израиль — или величайшая гордость наша, или наш стыд.
Рути окунает губку.
Смачивает ему губы.
Может быть, думает она, этого-то ты, Генерал, и ждешь, ради этого и медлишь? Борьба, соперничество — твоя стихия. Ты хочешь увидеть, чем все кончится.
Генерал стоит, где не должен стоять, на открытом месте перед своими людьми. Радист говорит ему: «Чтобы медикам не пришлось собирать вас по кусочкам, может быть, вы…» И тут в ближайший танк попадает ракета.
«Малютка» находит тот самый промежуток, уязвимое место под башней. Вот она, слабость «Паттонов», роковой зазор под движущейся частью. Он ненавидит это в танке М48. Башня нахлобучена на броневой корпус, как арбузная корка, ее край, этот опоясывающий стык — вот где опасность. Танк встает на дыбы.
