Узкая дверь полностью

Конрад ничего мне не ответил и продолжал напевать. Вход в туннель зиял передо мной, как открытый канализационный люк, как разверстая пасть чудовища, и я, оцепенев от ужаса, глаз не могла от него отвести, а мальчишки с улюлюканьем бегали вокруг меня и время от времени что-то громко выкрикивали в темное чрево туннеля, которое отвечало им жутким эхом.

Милки первым перелез через решетку. Он был маленький, жилистый и отлично лазил. Он, кстати, носил блейзер другого цвета, непохожий на блейзер Конрада. У Милки кант на блейзере был синий, а не красно-коричневый. И очки у него были старенькие, одна дужка обмотана изолентой. Но лишь впоследствии, разматывая длинную перекрученную ленту своего полузабытого прошлого, я поняла, что Милки, должно быть, учился не вместе с Конрадом, а в «Сент-Освальдз». Да, скорее всего, так это и было. Я, во всяком случае, никогда не видела, чтобы в школу они шли вместе. А вот с Модом Конрад всегда в школу вместе ходил, только Мод, по-моему, никогда не носил такого блейзера, как мой брат. То есть какая-то школьная форма на нем явно была, но я никогда ее не видела, потому что поверх нее он всегда надевал одну и ту же поношенную зеленую парку. Долгое время я считала, что как раз из-за нее-то ему и дали прозвище Мод – «модник», «стиляга». Но лишь восемнадцать лет спустя, в тот день, на который Доминик наметил празднование моего дня рождения, я наконец-то узнала, откуда, собственно, взялось это прозвище.

Ну, а Фэтти, как всегда, тащился позади всех; он предпочитал вести себя осторожно, внимательно глядел себе под ноги и остерегался как дорожных колдобин, так и колючей травы.

– Ну же, Толстячок, не отставай! – насмешливо подбадривал его Конрад, и я, помнится, даже пару раз обиделась за Фэтти: ведь он вовсе не был толстым; просто Конраду нравилось его унижать, заставлять чувствовать себя жалким и неуклюжим – собственно, так мой брат поступал почти со всеми.

Вспомнив об этом, я вдруг вспомнила, как вытаскивала свои отстриженные волосы из сливного отверстия в ванной. Это был такой отвратительный комок, но я все продолжала его тянуть. И столь же отвратительными были мои воспоминания об этом, словно требовавшие, чтобы я непременно распутала их клубок до конца. Искушение непременно сделать это было столь же непреодолимым, как и мое детское желание непременно извлечь из раковины комок собственных волос, застрявший в сливном отверстии, хотя и то и другое вызывало у меня отвращение. А попытки распутать клубок моих воспоминаний наполняли мою душу каким-то совершенно детским ужасом.

Конрад мне велел это сделать – так я тогда сказала родителям, но подобное признание я сделала в первый и последний раз: больше я никогда и никому о наших с ним отношениях не говорила. Что бы он после этого ни вытворял – запирал меня в ванной, угрожал мне приходом жуткого мистера Смолфейса, – это оставалось нашей с ним тайной. Словно в тот день что-то во мне надолго замолкло и обрело родственную душу только в день исчезновения Конрада, а потом и вовсе пропало, и лишь спустя двадцать лет вернулось, и я сумела наконец рассмотреть его лицо при солнечном свете.

Я хорошо помню, что на тропинке, ведущей к разверстому зеву железнодорожного туннеля, всегда росли ромашки, а сам вход был выложен кирпичами. Внутри было слишком темно, чтобы я могла что-то разглядеть, да я и не хотела ничего там разглядывать, но Конрад приподнял меня, заставляя хорошенько всмотреться в пугающую темноту, а потом потащил прямо в туннель.

– Я туда не хочу! – запротестовала я.

– Но ты же хочешь увидеть ту клёвую штуку? Ведь хочешь, правда? – Мне показалось, что голос моего брата звучит как-то на редкость мрачно. – Здесь-то и живет мистер Смолфейс. И я хочу, чтобы ты на него посмотрела.

Я принялась еще более яростно сопротивляться, но Конрад держал крепко, не вырвешься. Он подтащил меня прямо к деревянной решетке, где уже ждали остальные. Раньше я так близко к этой решетке не подходила и только сейчас разглядела, что она еле держится, а с одной стороны и вовсе проломлена обрушившимися кирпичами. Ничего не стоило пролезть в туннель через этот пролом. Конрад наконец-то опустил меня на землю, а потом с силой подтолкнул в спину, и я буквально влетела в этот пролом. Мальчишки последовали за мной. Звук их шагов отдавался от стен туннеля гулким эхом.

Я заплакала.

– Плачь, плачь, – прошипел Конрад. – Он твой рев услышит да и сюда поспешит.

Я моментально зажала рот обеими руками. А Милки вытащил из кармана фонарик и осветил собственное лицо, но как бы снизу вверх, и оно вдруг стало похоже на жуткую ухмыляющуюся морду очкастого тролля.

– «Дом Ужасов» доктора Страха представляет: «Это Милкмен!» – провозгласил он, и его слова повторило жутковатое эхо, а Фэтти сказал:

– Ну тебя, Милки! Не бренчи, как сухой стручок, и так страшно. – И он нервно засмеялся.