Проснувшись, я обнаружила, что палец у меня и впрямь болит и за ночь сильно опух. Видимо, обручальное кольцо Доминика, которое я вчера вечером с таким трудом надела, настолько впилось в отекший палец, что снять его оказалось совершенно невозможно. Я попыталась прибегнуть к испытанному средству – хорошенько намылила палец, – но и это, увы, не помогло; я уже почти рыдала, когда через полчаса меня нашел Доминик и увидел, что рука моя погружена в ведерко со льдом в надежде несколько снять отек. Он тут же, не обращая внимания на мои протесты, повез меня прямиком в отделение неотложной помощи, где веселая медсестра моментально перекусила проклятое кольцо с помощью специального инструмента. Доминик был явно расстроен случившимся, но тщательно это скрывал и все твердил, что мне совершенно не в чем себя винить, а кольцо запросто можно расширить. Казалось, он сам себя старается в этом убедить.
– Кольцо починить можно, а я бы себе никогда не простил, если б ты палец по-настоящему повредила, – сказал он.
– Какого же хорошего человека ты себе в мужья заполучила, дорогая! – шепнула веселая медсестра, провожая меня из кабинета. – Ты за него держись. Он
Как быстро и как медленно проходит здесь время! Минуты, кажется, еле-еле текут, а вот дни исчезают мгновенно, точно кусочки подтаявшего мороженого. Мой доктор в очередной раз сменил мне лекарства и намерен оставить меня в больнице еще по крайней мере на неделю, пока ему не станет ясно, что послужило причиной того внезапного приступа. Я понял, что сегодня воскресенье, из-за невероятного наплыва посетителей. Приходят родственники, некоторые с воздушными шариками и детьми. У детей выражение лица торжественно-постное, их явно манит тот солнечный мир, что остался снаружи, за больничными окнами.
Моя палата небольшая, всего шесть коек, отделенных друг от друга скромными занавесками. Когда сиделка задергивает занавеску, это все же дает ощущение некоего личного пространства. С другой стороны, задернутая занавеска словно магнитом притягивает любопытствующих.
Слава богу, лежу я возле окна, которое сестра на весь день оставляет распахнутым настежь. Снаружи еще веет теплым ветерком, но листва на деревьях уже начинает менять цвет и понемногу опадать, не обращая внимания на чудесную погоду. До меня вдруг доносятся громкие голоса: возле нашей палаты в коридоре явно произошла маленькая стычка. Я отчетливо различаю чьи-то молодые голоса и голос медсестры-ирландки; те и другие явно говорят на повышенных тонах.
Наша «госпожа директор» наверняка придет вечером, попозже, когда всякие родственники уже разойдутся: все-таки воскресный вечер для семьи священен, а вот полуднем можно и пожертвовать, навещая больного. Ла Бакфаст ни разу не изменила своему долгу – то есть
Только непрактичной Ребекку Бакфаст никак не назовешь. Ей как-то удалось почти достигнуть вершины нашего патриархального общества, оставив позади сбитых с толку мужчин, встреченных на пути. Доминик Бакфаст, Джонни Харрингтон, Филип Синклер, Эрик Скунс. А от
Кто-то тихонько стучится в окно. Такой пугливый стук, больше похожий на царапанье, вслед за которым раздается свистящий шепот, почти не слышный за гудением голосов: в палате и впрямь слишком много посетителей.
–
