Узкая дверь полностью

Видите, Рой, я действительно их понимаю. По мере того как моя жизнь все больше менялась, все сильнее отдаляясь от той, что была у меня в детстве, и у них жизнь становилась все более нормальной. Все, что случилось девятого июля 1971 года, они сложили в чемодан и попросту выбросили из своей жизни. И я – по-своему, конечно, – сделала то же самое: попыталась как-то приспособить сохранившиеся у меня воспоминания к своей реальной жизни, вплести их в контекст выдуманной мною истории. И когда меня спрашивали: «Куда же все-таки исчез Конрад?, я отвечала правду – ту правду, какой я ее понимала. Я рассказывала о мистере Смолфейсе и о зеленой двери, и чем чаще я все это повторяла, тем более правдоподобной казалась мне эта история. В итоге все остальные мои воспоминания – открытый люк, его захлопнувшаяся дверца, звук падающего тела, башмаки мальчишек, обступивших меня, их голоса, их споры – исчезли, растворившись в моих фантазиях и в том потоке ложной информации, который в СМИ носил название Дело Конрада Прайса.

Я уже говорила, Рой, что пятилетний ребенок видит мир со своей собственной колокольни. Меня спрашивали, помню ли я какие-нибудь лица, но я была еще так мала, что чаще видела перед собой ноги, а не лица; ноги я и запоминала. От меня, пятилетней, ожидали сосредоточенной работы мысли, а мне хотелось пойти поиграть. В полицию вызывали для дачи показаний и мистера Скунса, и мисс Маклауд, и мистера Синклера. Я помню какого-то человека с маленькой головой и привычкой дергать себя за волосы, но я никак не могла понять, чего от меня хотят, когда спрашивают, видела ли я его раньше. Память вообще склонна себя упорядочивать, почувствовав, что нечто нарушает существующий в ней порядок. Она как бы прикрывает бумагой тонкие трещины в мирозданье. Прячет нас в этот бумажный кокон, спасая от травм. А что касается друзей Конрада, то им, должно быть, легче всего было навсегда отпустить прошлое. Просто подвести черту под той историей с Конрадом и забыть, что они вообще когда-либо имели к нему отношение. О да, возможно, такой шаг немного их пугал. Доминик Бакфаст, например, попросту ушел из этой школы и в итоге оказался в «Саннибэнк Парк», где его явный талант художника вскоре получил новое направление – он стал преподавать там изобразительное искусство. Кристофер Милк в шестнадцать лет школу вообще бросил, а через четыре года стал техником-смотрителем в «Короле Генрихе». Ну, а Джером Фентимен после недолгого пребывания в Оксфорде стал профессиональным обманщиком, умело добиваясь доверия у пожилых людей и ловко лишая их последних сбережений.

Теперь, конечно, все эти люди мертвы. Мертвы, Рой, и почти позабыты – как и я почти позабыла те краткие приступы сомнамбулизма, которые сопровождали мою недолгую службу в «Короле Генрихе». Страдающие этим недугом, как известно, способны совершать поистине невероятные поступки, особенно во время сильного приступа. Могут, например, встать и приготовить обед. Или сделать некие записи в дневнике. Да они все что угодно могут сделать, лишь бы оказаться во сне подальше от реки Мнемозины – источника, открывающего человеку его прошлое и настоящее, – и устремиться прямиком в объятия Леты.

Что же касается Доминика Бакфаста, то он умер всего через полгода после собственной свадьбы от аллергического шока, вызванного чрезмерной дозой экстази. Умер он, кстати, во время очередного празднования чьего-то дня рождения. Родственники категорически отрицали пристрастие Доминика к наркотикам, хотя всем, в том числе и им, было известно, что он еще в ранней юности начал курить марихуану. Однако никто так и не признался, что снабжал его «травкой». Остался неизвестным и тот, кто позже поставлял ему другие наркотики. В школе никто его поставщиков не знал. А полиция проявила достойное сожаления отсутствие интереса как к выявлению этого источника, так и к другим важным деталям, которые, будь Доминик белым, должны были бы, по-моему, вызвать серьезные подозрения. Но что поделаешь, наша полиция никогда толком не умела (и не хотела) видеть дальше определенных стереотипов. А в ином случае кто знает, что им еще удалось бы раскопать?

Удочерить Эмили Доминик так и не успел, хотя оформление начал. Он оставил нам дом и все свои сбережения, что в совокупности с тем крошечным наследством, которое досталось мне от родителей, гарантировало нам вполне спокойное существование. Моя дочь сменила фамилию и стала Бакфаст, как только ей исполнилось восемнадцать, хотя самого Доминика она к этому времени почти совсем позабыла, помнила его лишь по тем историям, которые я ей рассказывала – то есть по тем легендам, которые умеют так искусно скрыть правду, – ну и, разумеется, по фотографиям.