Когда чтение мыслей перестаёт быть фантастикой, оно становится самой обычной работой. Утомительной, неблагодарной, зачастую презираемой, зато хорошо оплачиваемой. Чтецов боятся и ненавидят, хотя они столь же беззащитны перед насилием, как и другие люди, ведь прочитать можно только уже написанный текст. А если существуют читающие, почему бы рядом с ними во времени и пространстве не существовать и тем, кому черкнуть несколько строчек в человеческом сознании не труднее, чем сделать запись в дневнике? И когда жертвы и убийцы вдруг перепутают свои роли, на узких улочках старого города, где чудеса случаются так же часто, как встречи старых друзей, окажется, что для человека нет ничего невозможного.В том числе и перестать быть человеком.
Я могу читать мысли людей, как открытую книгу, но до сих пор не продвинулся дальше оглавления.
Вопрос сверлом ввинчивается в уши, но не снаружи, как полагается благовоспитанным звукам. Нет, он рождается где-то внутри, в лабиринте пустых коридоров, который я уже несколько минут ощущаю на месте своей головы. Крохотное торнадо закручивает кольца посередине пустоты, эхом отражается от стенок черепа и только потом добирается до ушей, встречаясь... Со своим братом-близнецом. А может, и сестрой, ведь вопросы могут быть мужскими и женскими, что гораздо предпочтительнее вопросов безразличных, бесстрастных и бессмысленных.
Надо что-то отвечать. Но что? Правду, только правду и ничего кроме правды, как завещала нам подслеповатая Фемида? Согласен. Да я и не собирался ни врать, ни фантазировать. Смысла нет. Сам ввязался, сам расхлёбывай. И чем честнее окажусь, тем скорее всё закончится. По крайней мере, надеюсь на это.
Я очень хочу чувствовать. Хочу, хочу, хочу. И похоже, могу. Ну же, ещё одно, последнее сказание...
Желание раскаляется всё сильнее и сильнее, чтобы в один прекрасный момент вспыхнуть порохом. Невидимым и неосязаемым, но погружающим путаницу мыслей в пронзительно-белую вспышку. А впрочем, глазами я сейчас ничего и не увидел бы. Чистота эксперимента, мать её...Нет, никаких обид и разочарований, с чего бы? Всё дальнейшее зависит только от меня. Будущее. Каждое мгновение после намеренно задержанного вдоха станет моим. Провалом или триумфом? Сейчас узнаем! Какое неожиданно сладостное ощущение... Словно судьбы мира плетёными поводьями запутались в моих пальцах.
Оно приходит неожиданно. Не спрашивая дозволения. Распахивает двери сознания мощным пинком, но, словно решив проверить на прочность моё терпение, не победно марширует, а семенит по скрипучему коридорному паркету, с каждым новым шажком становясь всё ощутимее и весомее, обрастает плотью формы, наполняется кровью содержания и, наконец, являет себя во всей красе. Но не слишком ли много у тебя лиц, пришелец? Или, вернее будет сказать, душ?
Азарт и нетерпение: «Ну же, скорее! Я так ждал этого момента, я принёс мольбы всем святым и демонам... Разве мои труды были напрасны? Нет! Всё должно получиться! Если не сейчас, то никогда больше. Но я это сделаю. Сделаю! И мой гений признает каждый из этих поеденных молью старикашек. Каждый! В ножки падут, как миленькие! Ещё очередь будут занимать на поклоны...»
Унылое ожидание неизбежного: «Да когда же, Господи, когда же переведутся все эти молодые и ранние? И не надоедает им открывать Америку по сто раз на дню? Так добро бы только открывали и молчали по углам, а не кричали потом над ухом о своих гениальных проектах... Добьётся результата, не добьётся, какая, в сущности, разница? Станет старше на десяток-другой лет, сам будет смеяться над собой теперешним. И над молодыми да рьяными. Грант ведь всё равно не получит, выскочка. Очередь на гранты расписана давно и надолго...»
Раздражение: «А лак-то потрескался... Вот гадина эта маникюрша! Наверняка всучила мне остатки пробника из бракованной партии. И не проверить ведь никак... Ну ничего, она у меня ещё попрыгает! Высоко будет прыгать, старательно, по команде... Что они возятся? Заканчивали бы уже, мне ещё вздремнуть нужно успеть, а то билеты в „Кристалл“ опять пропадут: не идти же с мятой физиономией! Не особо жалко такой пропажи, и всё-таки... Но как меня Серж в стеллаж впечатал, ни приведи Господи повторения...»
— Да...
Вопрос умирает, чтобы возродиться вставшим на крыло фениксом.
Я чувствую... Всё.
Правда, всё. Или по крайней мере, больше, чем бы мне хотелось. Но можно ли назвать это именно «чувствами»?
Ошалелое, изъязвлённое надеждой и отравленное амбициями ожидание Макса. Стариковский скепсис доктора Петерсена. Праведный гнев Жюли. Я разделяю их. Но вместе с осознанием чуда приходит страх. Нет, даже ужас, который можно было бы назвать паническим, если бы... Если бы я вспомнил в этот момент, что значит паниковать.
Чужие ощущения, частично трансформировавшиеся в мысли и сложившиеся во фразы из доступных мне кубиков-слов. Их так много... Их слишком много! Они повсюду, но где же я сам?
ГДЕ Я?
Я гоню их прочь. Гоню изо всех сил.
Оставьте меня в покое! Уходите! Да, я позвал вас, но моё гостеприимство не безгранично, и больше всего на свете мне хочется пинками выпроводить вас вон. Вернуть домой.
Я могу ответить.
