— Ну, пускай травки, — обреченно согласился юноша, притоптывая от горя босой ногой по теплой ступеньке. — Что дубиной старушку, что старушкой об дубину — все равно бедной бабушке конец… Ух ты, прямо шевроны. Данцетти траур, в поле тенне. Хоть это и цвет позора, а все равно красиво.
— Это ты о чем?
— Да вот, о бабочке. У нее крылья — прямо как герб какого-нибудь рыцаря… Из окситанских баронов.
— С геральдикой у тебя все неплохо, хотя без нее-то как раз можно бы и обойтись, — заметил Стефан, беря под мышку книгу с заметками на полях — огромный старый травник, еще дореформационное издание. — В «цветах позора», кстати, нет ничего позорного — просто это младшие геральдические цвета, вот и все.
— Очень за них рад, — пробурчал Артур, стараясь выказывать недовольство куда более сильное, чем испытывал на самом деле. Руки его уже натягивали на загорелые ноги сапоги — конечно, май, и тепло, как в раю, но в лесу под ногами корни; кроме того, змейки уже проснулись, не хотелось бы повстречаться с какой-нибудь активной, отогревшейся на солнышке гадюкой. Стефан, конечно, не даст помереть — но все равно неприятно… Кроме того, у него есть весьма странный принцип — не лечить болезней, которые и без того скоро пройдут. Горестно, конечно, но ведь зачем-то Господом послано — значит, пусть поболит, сколько положено…
— А на змею наступить тебе было бы полезно, — непонятно, насколько серьезно сказал Стефан у Арта за спиной, как всегда, услышав его слишком громкую мысль. — Заодно поучился бы лечить змеиные укусы. Сразу вспомнил бы, как яд отсасывают, и какие травки помогают…
— Я и так помню. Почти что никакие, только общие противоспалительные, тысячелистник там… А со змеей главное — отсосать яд, надрезать кожу крестом… И жгутом не надо перетягивать.
— Молодец.
Артур уже стоял перед домом, готовый идти, и солнце слегка красило его блестящие волосы в золото, не то в рыжину. Стефан, прикрыв дверь, незаметно окинул его взглядом — своего соколенка, уже почти обученного для охоты, уже почти окрепшего на крыло.
«…Мы живем, окруженные смертью,
Неужели не видишь, брат.
Но не стоит бояться, верь мне,
Ибо нас для нее растят,
Как пшеницу, веют без счета —
Чтобы сделались мы тонки,
Чтобы мы вошли в те ворота,
Которые столь узки.
А потом, верно, станет ясно,
Для чего же смерть столь страшна.
И вино, и легенды прекрасны
В час, когда душа голодна,
Но иных откровений ночи
Не пытайся взять у людей:
Кто спасется, а кто не захочет —
Вот об этом думать не смей.
Смерти тьму не сделаешь краше,
К ней стремиться не дСлжно нам:
Плачут даже ангелы наши
От нее, и Спаситель сам,
Хоть и веял нас как пшеницу,
Протирал нас, словно стекло…
Но познай, во что обратится
Свет, который из врат струится,
Чем же сможет он возродиться,
Если в свет обратится зло?..
Вот так, с Божьей помощью, я, сэр Алан Эрих, последний хронист Последнего Короля, заканчиваю историю про Узкие Врата и поиски Короля.
Теперь недолго уже осталось; они окружили нас со всех сторон. На хронику этой войны мне не хватит времени, да, я полагаю, она и не нужна в нынешние последние времена — даже если они последние только для нас, для нашего мира, и на месте его будет новый, и в этом новом мире все должны будут пройти наш путь, чтобы понять все то, что мы понимали. И сейчас многое сокрыто от меня; но как бы то ни было, я знаю самое важное: что на все воля Всевышнего, и что эта воля — блага. Если же люди столь многое могут претерпеть — значит, для них это единственный и легчайший способ сделаться людьми. По крайней мере, мне показалось, что это можно описать такими словами.
Я старался, чтобы моя повесть была объективна — то есть написана без лицеприятия, так, как видели ее разные люди с разных сторон. Так как эти люди — мои братья и мой король, я надеюсь, что мое понимание их вЗдения хотя бы отчасти является правильным, насколько это возможно для слабости человеческой.
Мой король сейчас прочитал эту строчку у меня из-за плеча, засмеялся и сказал, что зря я надеюсь. По крайней мере все то, что я тут понаписал от его лица — полная чушь. И объективности ради я заношу в свои записи этот комментарий: таков мой — возможно, неудачный — способ притвориться более смиренным, чем я есть.
На сем кончаю свою хронику — кто бы ее ни прочитал, когда бы это ни случилось, храни его Господь, аминь. Если вам будет не очень лень, помолитесь обо мне и обо всех здесь упомянутых, о леди и добрые сэры.
Конец.
