Молитва. Если что‑нибудь значит сердце, если что‑нибудь значат слезы, Господь не может не прийти, не согреть и не оживить. Что такое пространство и время? что такое мир, вещи и препятствия? В молитве ты с силой выходишь из них и выносишь с собой все лучшее в тебе. Поэтому, если есть молитвенное общение, оно поверх пространства, сквозь времена и оттого как в единый океан сливаются здесь вдруг все реки, и ты поэтому не уходишь здесь от других душ, а наоборот, решаешься открыто шагнуть к ним; здесь начинается настоящая и даже единственно возможная общность. Здесь удается встреча с Богом и с обожаемыми. В молитве узел и соединение не одних душ, а и вещей. Они только отслежены, но не связаны в мире между собой, зато каждая из них связана с очагом, и окошко в эту связь молитва. Вещи себя не знают, в молитве и только в ней мы их узнаем и даем им настоящие имена. Поэтому о чем бы ты ни говорил, если ты внимателен, то ежеминутно поднимаешься к молитве, чтобы видеть свет этого чего; ум нисходит к вещам, возвращается в себя и вращается в молитве вокруг общего тепла, приникая к нему все ближе в желании слиться с ним. Но к середине огня тут пока нет прямого движения, круговое вокруг него. При движении к середине вступают в действие другие законы, малейшее приближение дается с трудом, втягивая в перестройку всего человека, и, говорят святые, всех его космических связей, т. е. всего мира в целом. Так что можно сказать, что в молитве ты держишь тягу земную, и больше, в напряженном молитвенном сосредоточении шатается вся громада мироздания. Видимые и невидимые миры стонут и дрожат от края до края вещественной и мысленной вселенной, возмущенные в своем казалось бы незыблемом порядке, и чем? силой человеческого внимания, которому дано передвигать эти горы. — Зато легко и безболезненно прямое движение ума к вещам; оно ничего не затрагивает, ничего не возмущает. Если ум зряч и бесстрастен, он так же легко и стремительно потом снова возвращается к самому себе, обогащенный знанием сущего, образами и фигурами, прообразами божественных первообразов, что ему как бы пища. Горе только уму, отяжеленному пристрастием и ослепленному корыстью; прицепившись к предмету мира, он теряет свое место в божественной круговой орбите и тяжко рушится в слепые и темные сферы. И там конечно тоже возможно движение вокруг очага, но круг там никак не успевает замкнуться (ср. о замыкании круга в «Характерах» Феофраста, к аристотелизму Дионисия [59]), концы упрямо не сходятся с концами, опознания и просветления поэтому никак не происходит, и отчаивается обманувшаяся душа. Тогда всякое круговое движение прекращается, с ним сразу пропадает ощущение центра и значит возможность приближаться к нему, плотные воды смыкаются над человеком и гладкое и похотливо–податливое, но безвыходное срединное вещество властвует в безразличном покое, ничто теперь больше уже не потревожит его трясины, грозным напряжением не поколеблет его оснований.
[начало 1970–х]
Молчание. В наше время всякий солидный, спокойный, деловой голос невольно наводит на мысль о каком‑то непостижимом извращении. Вообразите себе утопляемого, который продолжает под водой рассуждать о неотъемлемых правах свободной личности, о нетерпимости насилия или этико–социальной гармонии. Кто это может, последний помешанный? или дьявол нашего времени, логика холодного бездушия держит резонера так цепко, что даже смерть не может его с ним разлучить? Время требует молчания. Возможно, еще ни в одну историческую эпоху человеческая речь не была так затруднена. Конечно, безмолвие бытия не исключает человеческой говорливости. Наоборот, она даже расплылась до небывалых размеров. Механические потоки речи наводняют мир, захлестывают, переполняют его. Но не будет противоречить ничьему интуитивному чутью, если мы скажем, что они протекают среди глубокой и мертвой тишины. Кажется также, что нужны именно все эти водопады речи, только в еще большем, немыслимом, подавляющем размахе, нужны беспредельные океаны речи, чтобы уравновесить и хотя бы одной своей чудовищной громадностью компенсировать внедрившуюся в самую среду людей немоту. Стиснутая между мощными говорящими машинами и холодным камнем молчания человеческая речь может вырваться только воплем и мольбой. Кричать в слезах, в безумии явном, а не наведенном, молить Бога о помощи из многих вод, только так можно остаться верным теплоте и любви; молить Бога о чуде, раздробить камень, развести шалые воды и источить живые.
[начало 1970–х]
