– Не знаю, может, если бы он не так сильно нарезался, то вряд ли отпустил. Но он счастлив был, что уезжает в Кишинев, все повторял: «Наконец-то я ушел из этой сраной бригады!»
Замечание насчет бригады повергло Хоменко в глубокие сомнения.
– Нажрался, говоришь? – покачал он головой. – Свинья интеллигентствующая.
– А вы как будто и не рады, что он меня отпустил? – сыграл я под валенка.
– Я счастлив, – ответил Хоменко и, повернувшись, смерил ледяным взглядом. – В твоей истории, погранец, еще много неясного. В общем, хреново, брат…
Что-то за эти дни изменилось в Хоменко: то ли сомнения грызли его, то ли попал в полосу неприятностей, но будто что-то треснуло в монолитной самоуверенности комбата, он хмурился, обкусывая заусенцы. Подручные тоже помалкивали, Глухонемой не тыкал мне локтем в печень, призадумался и лишь иногда по-бычьи шевелил похожей на булыжник челюстью. Желтоус тяжко выдыхал что-то вроде «тпру-у», отравляя салон перегноем из своего желудка.
– Ну и вонища, – сказал я.
– А у тебя такой вид, будто ты из задницы вылез, – парировал Желтоус.
– А ты сам как задница, – продолжил я тему. – С большой буквы «Ж».
– Заткнись, – не поворачиваясь, произнес Хоменко.
Мы миновали мост, въехали в замечательный город Бендеры.
– Что с Корытовым? – задал я вопрос, который меня мучил.
– Жив твой Корытов, зацепили немного, – ответил Хоменко.
Из чего я понял: если комбат не врет – сразу меня не расстреляют.
Я ловил взгляды юных бендеровок, нет, пожалуй, бендерчанок, их взоры тоже скользили по моему лицу, отросшей щетине, всклокоченной шевелюре, не оставляя ни единой эмоциональной искорки: «Вот едут в "Волге" пять битюгов, ну и пусть себе едут, раздуваясь от важности».
Потом мы миновали Григориополь, и старушки по-прежнему сидели на скамеечках, преграждая своими дряблыми телами путь отхода двум бронетранспортерам 14-й армии с российскими флагами на башнях. Солдатиков кормили – и они не торопились – все в норме, защитим!
Промчались мимо придорожной статуи юного пионера, которую я приметил еще в прошлый раз. У героя отшибли в перестрелке горн, но он смело продолжал надувать щеки, и за эту стойкость бойцы из окопа подарили ему настоящую каску.
Ну, чего там еще говорить, приехали в Дубоссары, свернули к СПТУ; привет, братва окопная. Ваня чуть в обморок не хлопнулся, я его дружески поддержал, он опять начал плакать и даже просить прощения:
– Товарищ старший лейтенант, простите мерзавца, не уберег вас, не смог, вы пропали, я стал звать, по мне с трех сторон как начали шмалять, я залег, тоже отстреливался, зацепили немного, пока то да се, они уже в машину, я сразу понял, пустил по колесам, потом побоялся, далеко, мог по вас попасть, а те мудаки как стояли на той стороне, так и не сдвинулись…
– Все, Ваня, стоп, легенду понял! – сказал я.
– Вот как вы жестоко… – Он опустил голову и пошел прочь.
– Стой, Ваня, подожди, не сердись. – Тут уж я понял, как оплошал, как поразил в самое сердце добрейшего и честнейшего человека. – Слишком уж мне досталось за эти дни…
– А мне, думаете, каково было, командира из-под носа утащили какие-то вшивые опоновцы. Удавиться хотелось. А главное, знал бы, где вас искать… Тут я еще в одно дело гнусное вляпался…
– Черт с ним, с твоим делом… Валеру Скокова два дня назад насмерть забили. Я с ним в одной камере сидел…
– Вот как, значит, было… – Ваня снял шапку и надолго умолк.
– Куда тебя ранило?
– В руку чуточку зацепило. Чепухня!
– А что за дело такое?
