В газетах того периода вы обнаружите щепотку фактов, растворенную в море слухов и домыслов. Профессор Фердинанд Кэннелл, из Музея Нью-Йорка, необъяснимо исчез в джунглях Индокитая, исчез из мира людей, как будто растворился.
В то время Кэннелл, несомненно, был одним из величайших археологов мира. Номинально, сотрудник большого Музея Нью-Йорка, он был неутомимым исследователем и организатором раскопок, носившимися по всему миру в поисках доказательства своих странных гипотез. Создав себе славу первооткрывателя своими раскопками дравидийских древностей Южной Индии, он блестящие подкрепил ее такими достижениями, как исследование гигантских каменных построек Зимбабве.
После столь блистательного начала, Кэннелл избрал предметом своего интереса город Ангкор, в самом сердце камбоджийских джунглей. Ангкор уже давно рассматривают как колоссальный вызов современной науке. Гигантский город, мегаполис древнего мира, чьи стены из серого камня были покрыты утонченной скульптурой и изумительными барельефами, населяли некогда миллионы жителей. Но город был мертв, мертв давно, необратимо и необъяснимо. Тысячу лет огромные руины лежали в джунглях, погруженные в тишину, населенные только змеями, летучими мышами и тиграми. Его прошлое, история его строителей были загадкой, которую Кэннелл вознамерился решить. Поэтому он отплыл в Гонконг, а доктор Лэнтин и я были среди провожавших, когда его корабль отчалил от берега. Я знал Кэннелла недавно, а с Лэнтином они были близкими друзьями в течение многих лет. Их дружба восходила к студенческим годам и продолжалась после того, как они углубились каждый в свою отрасль науки: Кэннелл принялся искать осколки прошлого народов и цивилизаций, в то время как Лэнтин, с его интересом к радиохимии, нашел себя в лаборатории Большого Научного фонда Нью-Йорка. Я был его лаборантом.
При всей их теплой дружбе, между собой они представляли разительный контраст. Белокурый гигант, лет тридцати пяти или тридцати шести, с прищуренными голубыми глазами и привычкой разговаривать с пулеметной скоростью. Кэннелл, был моложе. Лэнтин был брюнетом среднего роста, с тихим голосом и мягкими манерами. Его серые глаза казались приветливо дружелюбными, но в моменты гнева их наполнял стальной блеск. Вместе мы помахали на прощание Кэннеллу, и несколько недель спустя получили телеграмму из Сайгона, в Индокитае, кратко сообщавшую о том, что он прибыл. Затем он отправился вверх по реке Меконг в джунгли, чтобы по сети извилистых речушек добраться до Ангкора. Последний этап путешествия он плыл на каноэ, с группой из семи или восьми туземцев. Более никого в его экспедиции не было.
Больше о Кэннелле ничего не было слышно, пока, неделю спустя смертельно напуганные туземцы из его экспедиции не объявились без него в маленькой деревеньке выше по течению реки. Задыхаясь от суеверного ужаса, они рассказали, что на третью ночь по достижении Ангкора, белого господина утащили демоны, обитающие в руинах. Демонов ни один из них не видел, но они слышали отчаянные крики белого господина, и он пропал, не оставив никаких следов. Было ясно, что могучие духи мертвого города были возмущены вторжением, и покарали белого человека, который осмелился нарушить их покой, поэтому благочестивые туземцы сразу бежали с места так быстро, как только могли.
Услышав этот рассказ, несколько французских плантаторов направились к Ангкору, заставив упирающихся туземцев сопровождать их, но не нашли никаких следов Кэннелла, который, казалось, провалился сквозь землю. Его палатки и снаряжение были найдены нетронутыми, что подтверждало историю аборигенов относительно их внезапного бегства.
Поисковая партия вернулась и выдвинула предположение, что на Кэннелла напал тигр, и, что услышав крик ученого, суеверные туземцы тут же придумали себе демонов. Хотя это объяснение было ошибочным, оно представлялось настолько рациональным и правдоподобным, что было принято властями в Сайгоне как официальная версия.
Родственники Кэннелла были немногочисленны, друзей, кроме Лэнтина, у него, в общем-то, не было. Газеты быстро потеряли интерес к исчезновению исследователя, археологические журналы выразили сожаление, отдав должное его блистательным открытиям. Но это было все. Скоро новые восходящие звезды воссияли на небосклоне науки. И Кэннелл был забыт.
Время шло своим чередом. Дни… месяцы… годы….
Я пропускаю период до той июньской ночи, когда, по прошествии более трех лет после исчезновения Кэннелла, водоворот драматических событий затянул меня. Лэнтин и я работали в лаборатории, когда телефонный звонок отвлек нас от проблем науки. Мы как раз достигли критической точки в нашем эксперименте, и поэтому Лэнтин не стеснялся в выражениях, пока шел к назойливо трезвонящему аппарату. Я не помню, как и что он говорил в трубку, но когда он оторвался на миг от нее, имя, сорвавшееся с его губ, поразило меня ударом тока:
— Кэннелл!
Я вскочил, и он повернулся ко мне с изумленным лицом, все еще держа трубку телефона возле уха.
