«А знаешь, мне всё это знакомо. В некоторых случаях весь накопленный человечеством опыт можно просто выбросить на помойку, — я соединил руки у груди жестом, долженствующим обозначать то, что не так просто передать словами. — День, когда появилась эта малышка… был переломным для всей моей жизни. Наверное, именно тогда я понял, что ширма, отделяющая безумное от повседневного, сродни паутины, затянувшей дверной проём. Ты почувствуешь её как нечто неприятное и едва осязаемое, но и только».
Она слушала, обняв руками колени. Потом, отбросив прядь волос, нимало не потускневших за прошедшие годы, сказала:
«Наша мама всегда знала что делать. Только она одна могла разговаривать с папой, когда он заболел. Она уговорила его остаться, и он не смел ей отказать. Не думаю, что он этого хотел. Возможно, он хотел, чтобы мы ушли и оставили его в покое. Он хотел отправиться в путешествие, но это не так просто, когда тебя держат за руки и за ноги. Поэтому ему пришлось согласиться».
«Согласиться на что?»
«Мама читала нам перед сном писание. Это единственное, что она нам читала. Она говорила, что папа безгрешен, что он, как Иисус, непременно воскреснет, и тогда силой своей любви, силой их совокупной любви нам удастся победить всё зло там, снаружи. Мы наконец выйдем из четырёх стен, как телёнок из коровы, и это будет прекрасный новый мир».
Я издал горлом низкий, тревожный звук. Как-то само собой получилось. Она не обратила внимания. Продолжая говорить, Мария бездумно выковыривала у себя из-под ногтей грязь.
«Его тело становилось хуже день ото дня. Во рту завелись жуки. Тогда мама оставила попытки его поднять и сказала, что он родится заново, от безгрешной женщины, которой, конечно, будет одна из дочерей. Она проводила разные ритуалы, молилась по девять часов в день, не спала и всё просила Господа о снисхождении… хотя просыпаясь, я неизменно слышала, что она разговаривала с отцом. Она просила папу о снисхождении к себе самому, понимаешь? Однажды она отвела меня в сторону и сказала, что я должна готовиться. Что именно я стану той, кто поможет ему родиться заново. «Ты же хочешь спасти папу?» — так она говорила. И я хотела. Всем сердцем хотела, чтобы у неё и у папы всё было хорошо… но, оказавшись здесь в следующий раз, я просто не смогла себя заставить вернуться. Несмотря на то, что любила их до смерти. Там, на той стороне, осталась единственная моя семья. Прошло время, прежде чем я поняла, что мне уже не к кому возвращаться».
Влага в глазах Марии напоминала застывшую смолу. Воспоминания погрузили её в транс.
«Они всё ещё здесь, — тихо сказал я. — Анна просила у тебя прощения. И если ты хочешь с ней поговорить…»
«Всё это больше не имеет смысла, — рот Марии казался маленьким и беспомощным. — Это уже не моя милая сестрёнка. Даже не её душа. Бестелесная сущность, отпечаток того ужаса, что она пережила когда-то».
«Значит, я всё это время болтал с призраками. А как же твой отец?»
Я хотел спросить: «А как же Акация?», но не посмел. Мысль, что я прикипел душой не к настоящему, живому младенцу, а к куску шевелящейся плоти, который бросила мне, как голодному псу, квартира, просто не помещалась в моей голове.
«И он тоже. Каким бы он перед тобой не предстал — это не более чем круги на воде. Папа всегда был трусоват. Он был рад покинуть нас вновь, сразу как это стало возможно».
«Прости», — я не знал что делать, чтобы её успокоить. Эта история совершенно выбила меня из колеи.
«Пустяки, — она вдруг посмотрела прямо мне в глаза. — Я рада, что больше не одна».
«Сколько лет ты здесь?»
«Сколько?.. Не скажу точно. Иногда кажется, что прошло лишь несколько часов и что я всё ещё гуляю в излучине реки, по блестящему под луной лугу, собираю цветы. Поднимаю руку и нахожу один из тех цветков у себя в волосах: совершенно уверена, что это один и тот же цветок, он только сжался в кулак, словно старался сохранить влагу, но всё так же благоухал. Как будто само время заблудилось и теперь храпит под каким-нибудь пнём. А может, и вовсе утонуло. Знаешь, я иногда вижу здесь утопленников. В хороший яркий полдень или напротив, глубокой ночью, когда болотные огоньки собираются потанцевать над водой, на дне можно разглядеть тела. Не знаю, кто они и откуда, но меня не покидает ощущение, что все они мне знакомы».
Я не нашёлся, что сказать.
Мы надолго замолчали. Дождь начал накрапывать снова, потом вдруг прекратился. Тучи разошлись, обнажив зев луны.
«Значит, ты теперь причастен к чуду отцовства?» — спросила она.
Вспоминая, когда я успел рассказать ей об Акации, я пожал плечами.
«Это странная история. Мне трудно будет сказать, с чего всё началось. Уж точно не с раковины в ванной комнате, которая вздумала произвести потомство… Словом, я теперь ращу малышку. Пытаюсь. Она недоношена и кроме того с врожденными уродствами».
«Но ты её не бросаешь».
Это был не вопрос. Утверждение. Я вновь пожал плечами.
«Сначала я был готов на всё что угодно, лишь бы не иметь с ней дело, но теперь… ни за что на свете».
