Алёна появилась на лестничной площадке как раз вовремя. Она увидела, как старческая рука поворачивает ключ в замке, который Алёна вчера мечтала расковырять пальцем. Старуха даже не оглянулась посмотреть, кто пришёл; шаркая ногами в махровых тапочках, она проследовала к своей двери, сейчас открытой нараспашку.
— Эй! — воскликнула Алёна, разом позабыв все правила приличия. — Постойте-ка!
Индианка повернулась и уставилась на неё своими блеклыми глазами, явно не узнавая. Седые патлы свисали по обеим сторонам лица, рот приоткрылся, показывая лошадиные зубы. В руках пустая миска, на пальце болтался один-единственный ключ на кольце.
Алёна вдруг с шокирующей ясностью поняла, что эта женщина топчется у самого обрыва, куда ведёт её линия жизни. Остался шаг, может, два. Ощущение такое, словно в старом, давно заброшенном доме, мимо которого она в детстве ходила в школу, открылось окно и кто-то помахал платком.
— Вы что, не помните меня? — спросила девушка, подходя ближе. — Мы встречались только вчера. Я спрашивала про вашего соседа, и что вы сказали? Что не общались с ним. Вы мне соврали!
Внутренне Алёна поражалась своему тону. Она никогда не была такой прямодушной. Что, если какое-то из этих слов столкнёт старуху с уступа, на котором она держится, быть может, из последних сил?
— Ах, — прошамкала старуха. — Ох. Я никому не врала, моя милая. Я просто кормлю птицу.
«Моя милая» прозвучало как скрип дверной петли. В словах этих не было ничего заискивающего.
— Птицу? — спросила Алёна, почувствовав, как сердце громко бухнуло в груди. — Какую птицу?
— Заморскую.
— Чья она? Валентина?
— Этого мальчика? — старуха встала на коврик перед дверью и, словно этот простой, ничего не значащий факт заставил её почувствовать себя дома, принялась задумчиво вращать в руках миску. На её дне, среди шелухи тыквенных семян, Алёна разглядела нарисованную розу. — Да, его.
— Вы даже не знали как его зовут, но при этом так запросто ходите в его квартиру и кормите попугая?
Старая индианка пожевала губами, будто бог знает за кого принимая Алёну, пыталась сообразить, предлагала ли она ей чаю. Из её квартиры доносились звуки телевизора.
— Он зашёл ко мне как-то. Меня не было дома, но он отдал ключ сынульке. Попросил четыре дня покормить птаху, пока, дескать, в отъезде будет, и Васька зачем-то согласился. Сыночек мой тогда ещё нормальным был, каши мимо рта не проносил, как сейчас. Я не хотела туда ходить, но бедное животное голодало. Ходил Вася, он вернулся и говорит: «Ты чего переживаешь? Нет там давно уже никого. Ни злой матери, ни дочек её несчастных. Только этот мужик живёт — тихий, как мышь». Но мне всё равно мнилось, что там сидит что-то нехорошее. Вроде как плохой человек ушёл, а тень его осталась.
— Когда это было?
— Давно. Давно, — женщина покачала головой. — Лет шесть назад, или около того.
— Вы же говорили, что последний раз видели его пару лет назад?
— Да нет же, как уехал этот молодчик, так и вернулся. Это было летом, уезжал он за какой-то надобностью на родину к себе. Вернулся через три дня, как и обещал. Только ключ не забрал. Я тебе рассказала вчера всё, как было.
— А, вспомнили меня, значит? — обрадовалась девушка.
Старуха молчала, наблюдая, как ползёт к краю лестницы грязный ком слежавшейся пыли. Вороньи глаза говорили: «Я помню снег в ноябре пятьдесят четвёртого. Конечно, я тебя помню, наглая чертовка».
Вдруг она продолжила:
— Много времени прошло. Вася пережил удар и стал другим. Однажды он сказал: «Птичка голодает». Он плакал, стучал ладонями по стене, так, что фотографии со стен попадали, и я вынуждена была снять ключ и пойти туда. Я думала, что помру там на месте, прямо в прихожей, но видно, не пришло ещё моё время.
Из телевизора в квартире донёсся взрыв смеха. Она наклонила голову, прислушиваясь и пытаясь понять, много ли пропустила из любимой телепередачи. Очевидно, что реклама закончилась давным-давно.
— Я зашла, покормила животину, вышла живой и невредимой, и возвращалась туда в дальнейшем не раз, — длинные пальцы разобрали волосы на макушке и поскребли плешь. — Может, иногда забывала, но птица эта всё щебечет, а значит, годна я ещё на что-то. Окошко вон кто-то расколотил. Я за свои деньги стеклить не буду.
Она положила плошку в один из огромных карманов халата и сложила руки на груди в спокойном ожидании. Алёна наклонилась вперёд. Мурашки бегали у неё между лопатками.
— Куда пропал Валентин? Вы знаете?
— Уехал он или нет, чёрт его разберёт. У него и вещей-то, похоже, своих не было, — старуха фыркнула. — Этот скряга не выбросил даже паршивых кружек с отколотыми краями, даже постельного белья. Там всё проклято. Везде кровь. Её отмыли, но она есть. Сама посмотри.
Она говорила и говорила, но Алёне показалось, что старческий голос звучит неуверенно, иногда с долгими перерывами, во время которых старуха будто копалась в памяти, стараясь вытащить на свет старые страхи.
Дождавшись очередной паузы, девушка сказала:
— Я хочу взглянуть.
— Ась?
— Хочу посмотреть на эту квартиру, — терпеливо объяснила она. — Мне важно понять, куда пропал мой друг.
