Писатель С. Максимов, посетивший Соловки в июле 1856 года, рассказывает, что монахи охотно показывали монастырское хозяйство, но посетить тюрьму и навестить своего земляка известного беспоповца Популина ему не разрешили, хотя путешественник имел официальную бумагу, предлагавшую оказывать ему возможное содействие. Подгулявший караульный офицер доверительно сообщил писателю, что он не знает ни имен, ни фамилий заключенных, а знает только номера их. По приметам, переданным С. Максимовым, удалось установить, что Популин под Э 13 «летней порой сидит в чулане безвыходно»[78].
В таких условиях жили арестанты при «гуманном» игумене Александре через год после отражения вражеского нападения на монастырь, во время которого «они с самоотвержением действовали против неприятеля».
Крутые и строгие настоятели, а таких было подавляющее большинство, летний режим распространяли на зимние месяцы и держали несчастных круглый год взаперти. Камеры днем и ночью были на замке. Ссыльный священник Лавровский так описывает порядки, царившие на Соловках в начале 30-х годов: «…Тюрьма сия действительно была игом несносным. В каждом чулане, всегда почти запертом, трех аршин длиною, в два аршина с двумя-тремя вершками шириною, находилось по два арестанта; между двух коек был проход только для одного узника; рамы не имели форточек, от чего воздух стесненный делался удушающим, и одно милосердие божие спасало страдальцев. Для исполнения естественной нужды не позволялось выходить в нужное место, куда однажды только в сутки выносили арестанты из чуланов свои судна для очищения»[79].
До каких невероятных пределов доходил произвол архимандрита свидетельствует случай, происшедший с магистром богословия Серафимом, присланным на Соловки в середине 70-х годов на жительство среди братии. Причина ссылки Серафима достоверно неизвестна. Но не в этом дело. Как образованный и умный человек, магистр богословия стал вникать в жизнь монашеской общины и свои наблюдения оформлять в виде корреспонденции, которые направлял, минуя монастырскую цензуру, в столичные газеты. В статьях Серафима содержались критические замечания в адрес хозяев монастыря.
В летнее время опальный иеромонах встречался с приезжавшими на остров паломниками, вел с ними откровенные разговоры о монашеской жизни, переправлял на большую землю свои заметки. Все это, естественно, не нравилось братии. Архимандрит Мелетий попросил у синода разрешения применить к Серафиму более строгий режим. Синод посоветовал усилить наблюдение за ссыльным и взять с него расписку о том, что он впредь не будет встречаться с богомольцами. Соловецкий настоятель истолковал эти рекомендации по-своему. Он оборудовал в нижнем этаже игуменского корпуса маленькую келью, куда четверо дюжих хлебопеков насильно затолкали Серафима, жестоко избив его при этом. Каземат Серафима заперли на замок. Пищу узнику подавали через маленькое окошечко во внутренней двери. В этой кутузке магистра богословия продержали шесть зимних месяцев без огня, в полной темноте, несмотря на абсолютную неосновательность его заточения. В течение всей долгой полярной ночи узника никуда не выпускали из каземата и к нему никого не пускали. Серафиму не давали ни бумаги, ни чернил, ни книг. Только в мае 1884 года Серафима перевели на жительство в Архангельский монастырь.
М.А. Колчин, бывший в то время монастырским фельдшером, рассказывает, что на второй день заключения Серафима ему удалось разговаривать с ним через маленькое отверстие в двери. М. Колчин видел через форточку опухшую от побоев шею узника и выслушал его просьбы: «Если я не вынесу этого заключения и умру здесь, то передайте миру все то, что со мной проделали. Пусть знают, что инквизиторы еще не перевелись. Соловецкий настоятель ставит себя выше закона и для произвола его нет границ». Колчин выполнил просьбу магистра богословия[80].
Пищей, одеждой и обувью монастырь обязан был обеспечивать арестантов за выдаваемые на них казной деньги[81]. В начале XIX века правительство выплачивало монастырю за каждого арестанта по 20 рублей в год, с 30 апреля 1811 года стало выдавать по 50 рублей в год, с 10 января 1820 года — по 120 рублей в год, с 23 июня 1835 года — по 160 рублей (48 рублей на серебро). В связи с ростом цен на продукты питания этих денег не хватало на одну пищу. В 30-е годы на трехразовое питание вольнонаемного работника монастырь расходовал 60 копеек в сутки (216 рублей в год). Поэтому в дополнение к государственному «жалованью» в монастыре была кружка «для христолюбивого подаяния», и богомольцы охотно опускали в нее свои медяки, которые должны были идти на арестантские нужды. Должны были… но они не всегда попадали в арестантский котел.